Шведы дурят головы чухонцам[7] – всё надеются на бунт их поднять и вернуть свою бывшую провинцию. Но на то они и пограничные края Империи. А вот откуда взяться шпионам в нашем захолустном Н-ске, в самой что ни на есть центральной Московской губернии? Заграничных шпионов и диверсантов ловить – более бесполезное дело, разве что на каких-нибудь Курской или Белгородской землях. Но что делать! «Положено» иметь в жандармском управлении контрразведку и всё тут. Да, с карьерой Глебу Романовичу повезло куда как меньше.
У моего третьего отделения хоть какое-никакое, а развлечение по службе имеется – забывших границы ведьм к порядку призывать, распоясавшейся нечисти не давать плодиться сверх меры. – Тут ротмистр бросил быстрый взгляда под картотеку, проверяя, не показался ли давешний всклокоченный домовик. – Нежить, ежели появится, как положено упокоить. Но вот чего ни в Н-ске, ни в окрестностях не видали (и слава Богу), так это нежити, хотя именно на науку её изгнания делался основной упор в давнишнем обучении на факультете потусторонней безопасности.
И вот так, уже в который раз, как бы про между прочим Рыжков вышел на сравнение своего отделения с коллегами. И опять, как всегда, переключил он внимание на второе отделение, чем немного приглушил своё невнятное сожаление о годах провинциальной службы, может, и не бесцельной, но совсем не такой захватывающей, как рисовалась она ему в молодости.
Символ III-го отделения жандармерии
Ещё некоторое время ротмистр просидел за своим рабочим столом, машинально занимаясь повседневными начальственными мелочами, пока часы не отбили трёх четвертей третьего пополудни. После чего поднялся, накинул портупею и затянул мягкий ремень с пристёгнутой кавалерийской шашкой. Оправил двубортный китель с петличными эмблемами третьего отделения: серебряный щит и золотой меч были вписаны в переливающуюся сочными оттенками зелени чародейскую восьмиконечную звезду. Внимательно осмотрел себя и не спеша покинул кабинет.
* * *
Рыжков в сопровождении адъютанта шёл по парадному коридору большого двухэтажного особняка, переданного уездной жандармерии ещё в том веке и уже тогда оснащённого по последнему слову техники. Яркое газовое освещение, горевшее чистыми огнями даже днём, заставляло тени забиться в далёкие углы. Недалеко ото входа в небольшой светлой зале стрекотал телеграфный аппарат, выдающий барышням-телеграфисткам общеимперские сводки, циркуляры и последние новости. Девушки, отрывая длинные ленты с точками и тире, расшифровывали сообщения, переписывали, подшивали и отдавали их в канцелярию исправника, где они систематизировались и распределялись по интересантам. Под окнами всех помещения красовались ребристые литые радиаторы парового отопления, сейчас, по осенней поре ещё не действующие, но как бы внушающие уверенность в том, что зимой особняк не промёрзнет в любую, даже самую лютую стужу.
Уже на подходе к высоким резным дверям кабинета исправника Рыжков услышал за спиной голос начальника второго отделения По́низова.
– Антон Владимирович, не знаете, из-за чего сыр-бор? – чуть тревожно спросил на ходу высокий грузноватый контрразведчик басовитым шёпотом. – За всю мою службу в Н-ске что-то не припомню, чтобы нас всех именно по срочным делам собирали.
– Тоже теряюсь в догадках, – пожал плечами ротмистр, – сами понимаете… – Тут он сделал неопределённый жест рукой.
– Чует моё сердце, расформируют меня, – ещё тише, будто даже про себя продолжил Глеб Романович, – оставят в провинциальных управлениях первое да твоё третье отделения, и вся недолга́. А мне до перевода в следующий классный чин всего полтора года осталось. И поеду я дослуживать в отдалённый гарнизон куда-нибудь на Сахалин или ещё в какую пограничную губернию.
– Думаю, любезный Глеб Романович, о таком неприятнейшем известии господин исправник предпочёл бы сперва оповестить вас лично, так сказать тет-а-тет, – успокоил коллегу Рыжков.
– Ох, Вашими устами бы… – покачал головой Понизов, пропуская Рыжкова в кабинет уездного жандармского исправника, тем самым как будто бы стараясь спрятаться за ним.
Уездный жандармский исправник[8] – полковник Вилеж – избрал своим кабинетом роскошный зимний сад особняка. Высотою в полтора этажа, воздушный, весь в разукрашенной лепнине, потолок лежал на толстых мраморных колоннах. Огромные окна заливали кабинет морем света, в лучах которого нежились многочисленные тропические растения. Из угла смотрела равнодушными глазами мраморная реплика безрукой Афродиты. Янтарь начищенного бального паркета блестел, местами скрываясь под яркими туркестанскими коврами. В огромном эркере, занимавшем всю стену, выходящую на парадный фасад, стоял монументальный дубовый начальственный стол, над которым сейчас возвышалась медведеобразная фигура исправника. Лысина Владимира Петровича, которую тот не пытался, по примеру многих, скрыть, будто отполированная, сияла под прямыми лучами солнца. Роскошные подкрученные усы и шикарная борода «лопатой» подчёркивали рубленые черты лица. Крупные, чуть на выкате стальные глаза, глядящие из-под кустистых бровей, казались малость недовольными и чуть сердитыми.
– Итак, господа! Вижу, все в сборе! Начнём. Олег Филиппович, прочтите депешу, – переведя взор на пристроившегося в углу адъютанта, провозгласил полковник глубоким голосом, более чем полностью соответствующим его фигуре.
Адъютант Кошкин встал, откашлялся и поставленным баритоном начал зачитывать:
«Весьма срочно! Уездному жандармскому управлению принять все положенные меры для встречи с последующим негласным наблюдением личным составом всех отделений за труппой эстрадного театра «Паяччо», прибывающей в Н-ск утренним экспрессом 3 сентября сего года на недельные гастроли. Дополнительные сведения будут уточнены начальствующему составу каждого отделения в части, их касающейся. Санкт-Петербург. Генерал-майор Бежецкий».
В звонкой тишине зала оглушительно прозвучал стук выпавшего из рук Понизова портсигара.
– Антон Владимирович, Вы что-то понимаете? – растерянным шёпотом обратился Глеб Романович к Рыжкову, наклоняясь за потерей. – Это водевиль какой-то, право слово! – продолжил он, но тут же стушевался под осуждающим взглядом полковника, уже явно запарившегося на солнце в застёгнутом мундире.
– Увы, но я понимаю не больше Вашего, – едва слышно бросил ему ротмистр.
– Господа! – расстёгивая верхние пуговицы, пробасил Вилеж, прерывая паузу, данную подчинённым на обмен мнениями. – Детали дела вы сможете узнать из адресованных лично вам депеш. – Тут Владимир Петрович жестом указал Кошкину раздать запечатанные конверты со штампом «Для служебного пользования». – Хочу подчеркнуть, что операция весьма важна, секретна и находится на контроле самого. – Вилеж бросил взгляд на большой ростовой портрет Николая Александровича, как бы свысока взиравшего на подданных.
– Владимир Петрович! – обратился к исправнику начальник первого отделения подполковник Журбин, уже вскрывший свой конверт и читавший по диагонали текст телеграммы. – Я, наверное, присоединюсь к коллегам и выражу своё недоумение. Нет ли у Вас каких соображений на счёт всего этого? По тому,
