верных друзей перед собой на вытянутых руках. Держа их за шкирки. Заусмехался и заоблизывался.
— Слова скажи, Андрюха! — выкрикнул Халюкин.
— Какой мерзкий очкарик, — в испуге обронил дед. — Заткнись, живо!
Невыученные уроки дорого обходятся. Доктор болезненно перекривился:
— Чёрт, совсем вылетело, — он наставил палец на нечисть и закричал: — Ты, сукин сын, яви свой истинный облик!
— Ты уверен, что этого хоче…? — договорить пожиратель сердец не успел. Он… закружился на месте, быстрее и быстрее. Пламя костра пригнулось. Старик слился в сплошной вихрь… Под влиянием центробежной силы друзья разлетелись по разные стороны костра. Упали на жухлую травку. Тут же вскочили в настороженных позах.
— Хватай железку, успокой эту гниду! — заорал Халюкин. Он подхватил «магический ошейник» с землицы, бросил другу. Тот легко поймал.
— Фух! — доктор подскочил к вихрю. Согнулся и выставил руку, защищаясь от мощного смерча. Внезапно… вихрь прекратился. Раз — был, два — уже нету.
— Ну, ни хрена себе! — вытаращил свои очки прокурор. Доктор сдержал матерные слова, но тоже так неплохо пропукался.
Перед верными друзьями стояло безголовое тело, укутанное в плащ. Капюшон лежал на плечах. Там, где теоретически у фигуры должна была быть макушка — струился дымок от сожженных волос тётки Агафьи. На месте глаз — зеленые огни, вместо рта — гнилые неровные зубы, без губ.
— Ну-к, явил я свой облик, и что дальше? — прохрипел демон в своем истинном обличье.
Бутербродов с усилием сбросил оцепенение. Рожай или родят тебя, причем, обратно, — как-то так. Доктор с размаха опустил «магический ошейник» на голову демона. На то место, где должна была быть голова. «Магический ошейник» лёг точно на клубящийся дымок (ака затылок), провалился через закономерную пустоту и упёрся в воротник плаща.
Дух немедленно схватил Бутербродова за горло и насмешливо пророкотал:
— Похоже, Андрюха, тебе пришла пора умереть.
Рука демона удлинилась и залезла в горло доктора. Сопротивление не спасало и даже не мешало отнимать жизнь.
— Пришла моя очередь. Сейчас я неплохо поужинаю дрянной душонкой, — мурлыкал демон, вытаскивая руку из гортани. Изнутри Бутербродова показалась белёсая копия его головы.
Врач уже не сопротивлялся, а висел в дюжих пальцах как мешок. Из-за пазухи выпала книга, завернутая в газету, — мягко приземлилась на траву.
— Сожри лучше свинца, страшила! — в руках Халюкина возник табельный пистолет.
Грохнули три выстрела. Пули не причинили вреда, но демона хорошенько встряхнуло, и он выпустил доктора. Тот шлёпнулся на травку, рядом упал «магический ошейник».
— Ты мне надоел, очкарик! — дух развернулся к Халюкину. Затем с места, без разбега, совершил трёхметровый прыжок. Выбил пистолет, схватил прокурора за грудки и поднял в воздух.
— Какая всё-таки мерзкая рожа! Ку-ку, очкарик!
Андрей Васильевич кое-как справился с диким кашлем. Попытался встать и не смог, подвела правая нога, отдающая резкой болью.
— Отпусти Халюкина, долбаный ублюдок! — в бессилии крикнул доктор. — Я нужен, меня и бери!
Если бы людей перестали убивать, то никто не знает, что бы было. Демон сделал вид, что не слышал отчаянного вопля. Он сдёрнул с Халюкина очки, раздвоенным язычком облизал прокурорское лицо. Антоха морщился и плевался, но от мистики не уйти, если ты сам к ней пришёл.
— Это всё неправильно! — заорал Андрей Васильевич, тиская «магический ошейник». — Почему, мать её, драная железяка не действует!? Или тоже вышел срок годности!? — Врач поднял голову к небу. — Эй, где вы — ангелы, архангелы!?.. Ну, помогите, ну подскажите мне!..
— Ха-хаха-ха! — демон повернул к Бутербродову явно ухмыляющееся лицо, зубы были раздвинуты в гримасе. — Ангелы по ночам дрыхнут. И им наплевать на тебя и твоего уродливого друга.
— На себя посмотри, эталон красоты! — огрызнулся Антоха, дергаясь в стальной хватке нечистика. — Так тебе сразу кто-то и поверил! Правда, Бу? — прокурор мужественно пнул нежить под пояс.
— Ха-хаха-ха! — вновь зазвучал грубый громкий смех демона.
— Ох, мля! — скривился от боли Халюкин. — У тебя железные яйца? Или ты, вообще, без яиц, чёрт возьми? Как с этим у демонов, просвети?
Иногда зло исчезает, уступая место добру. В мистике так повсеместно. Доктор мучительно задумался, ловя ускользающую мысль:
— Сразу поверил, сразу поверил… О, блин, вспомнил!.. Не верь ему сразу… — Андрей Васильевич напрягся и крикнул что есть сил: — Яви свой истинный облик! Слышишь ты, чудила!..
Чудище метнуло на доктора злобный взгляд. Отшвырнуло прокурора в сторонку. Сделало шаг вперед, потом второй… на третьем шаге его затрясло. Пшик и… демон растаял подобно апрельскому снегу. У костра образовалась большая тёмная лужа.
— Спокуха! — Халюкин подобрал пистолет и подорвался к луже. На поиск очков времени не осталось.
— Осторожней, очкарик! Хрен на выдумки горазд!
Лужа действительно завибрировала, вытягиваясь в высоту. Выше и выше… Раз, два, три, четыре, пять — вышел Тузик погулять. Лужа превратилась в коричневую собачку, ростом с человека. И вовсе не добродушную.
Халюкин успел отпрыгнуть. Палить благоразумно не стал. Близоруко щурясь, нервно дёргался, стоя в паре метров от животного.
Собачка прыгнула к доктору, придавила его лапой к земле. Разинула смердящую клыкастую пасть:
— Ты не успеешь, Андрюха!
— Успею! — доктор извернулся и брякнул «магический ошейник» на голову пса, точно между острых ушей. Атрибут нежно скользнул на шею, легко провалившись через массивный череп. Собачка замерла будто статуя, ни в силах даже тявкнуть. Да здравствует парализация!
— Есть! Антох, давай шлюху!
— Сейчас! — Халюкин заметался у костра, проклиная свою близорукость.
— Скорей! Гадина мне все рёбра отдавила!
— Вот! — прокурор, наконец, подал книгу, обернутую в газету.
— Приятного аппетита! — врач всадил томик в клыкастую пасть.
То что мистику не внесли в различные Кодексы — ещё не доказывает то, что её не существует. От книжки повалил густой зеленый дым. Дикий женский плач заполонил пространство. Вспыхнуло зеленое пламя, пожирая сладострастные страницы и распространяясь на животное.
— Чёрт! Как бы не поджариться! — заволновался доктор, пытаясь спихнуть с себя чудовище. Халюкин кинулся на помощь, но огромная туша не двигалась.
Земля под доктором затряслась. На ней… проявились трещинки, ширясь и множась. Рядом с Бутербродовым открылась расселина, из которой высунулась трёхпалая огненная ручища, размером со слона.
— Мать твою!
Ручища схватила животное, оно потащило за собой доктора. Халюкин схватил друга за ногу, но… с ботинком Бутербродова остался наверху, тогда как всё иное ушло вниз. Земная дрожь прекратилась, расселина самозаделалась. Стало тихо, потрескивал лишь костёр.
Очкарик в отчаянии выкрикнул, колотя докторским ботинком по осенней травке:
— Ээй, вы чего беспредельничаете?! Мы всё сделали по вашим правилам! Верните моего друга, и немедленно!
Землица опять завибрировала. Прокурор, на всякий случай, шагнул назад. Из вновь появившейся щели вылетело тело Бутербродова. Врач приземлился на Халюкина, что избавило обоих от переломов. Снова всё стихло.
В аду всё просто. Тут на убийство молятся, а убийцам поклоняются. Однако подобная диалектика до сих пор пугает гомо сапиенс. Халюкин вылез из-под друга, нашарил разбитые очки. Близко поднёс их к носу, осмотрел и отбросил:
— Ты как, Бу?
— Да вроде ничего… кажется, только нога вывихнута, — Бутербродов перевалился с живота на бок, отер закопченный лоб. — Жарко там… внизу.
48. Эпилоги
На ореховой двери висела табличка под стеклом: «Заместитель главного врача Бутербродов А. В.». За столом в кабинетике сидел собственно зам главврача и пил чаёк.
— Андрей Васильевич, необходима Ваша виза на этих документах, — в кабинет, слегка стукнув, впорхнула прекрасная девушка в белом халате.
— К чему такой официоз, Юль? — удивился доктор. — Всё-таки мы муж и жена. Я понимаю, что на людях надо выдерживать тон, но без свидетелей… — он недоумённо пожал плечами.
Девушка положила перед начальником толстенькую пачку бумаг. Сказала сухо:
— На работе я не жена, а врач-психотерапевт. Фамильярные отношения расслабляют и мешают сосредоточиться. — Она повернулась на выход.
— Юлия Фёдоровна, а не подскажете, как там поживает наш малыш? — окликнул босс.
Врач-психотерапевт взялась за ручку двери… обернулась… и неожиданно улыбнулась:
— Малышу всего два месяца, — непроизвольно погладила живот. —
