по традиции лежали деньги, а в другом — старинная икона. После того, как обмен состоялся — обе банды разошлись в разные стороны.
— Один, три, пять, восемь… — считал секунды Михал Михалыч. Он ободряюще крикнул:
— Ложись, братва! — и первым упал на пыльную столичную землю. Команда шлёпнулась рядом.
— Чёрт! — удивился Громила, наблюдая как в его руках взрывается кейс. Его с сильно изрезанными животом и ногами швырнуло наземь, а потом оземь. Фальшивые доллары застлали горячее небо.
Да-с, мафия бывает не только бессмертной, но и смертной.
Прошло сколько-то секунд. Банда Михал Михалыча встала насмешливым кругом над истекающей кровью бандой Громилы. Испуганным звеном в кругу насмешки выступал Жора, но это никого не волновало.
— Ах, Михал Михалыч! — совсем не восторженно вымолвил Громила. — Я тебе честно принес подлинник. А ты… Ты — тварь.
— Тварь — это ты! Мёртвая. — Михал Михалыч с нажимом наступил Громиле на половое яйцо. — Моя идея с фальшивыми баксами и бомбой в чёрном изящном кейсе была великолепна.
Подлец щелкнул пальцами. Тут же услужливые руки подали блестящий инструмент — нечто среднее между плоскогубцами и ножницами — Яйцерез. Главарь плотоядно облизнулся, помедлил… и ещё раз щелкнул пальцами. Руки исчезли вместе с инструментом. Полураздавленное яйцо Громилы благодарно всхлипнуло.
— Жора, покажи мне рисунок! — важно сказал Михал Михалыч, отходя в сторону. — Братва, пристрелите всех!
Жора преданно открыл кейс и показал икону Михал Михалычу. А чуть в стороне загромыхали пистолетные выстрелы, и полилась человеческая кровища.
8. Главная столичная помойка
— Мое имя — Валерий Клюев, — представился киллер. — И мне с вами нужно побыть ночь. И, возможно, завтрашний день.
Везде лежали груды мусора — повсюду расстилалась Главная столичная помойка. Здесь жили и живут (и будут) жить бомжи.
— Я — Профессор, — величаво молвил мужчина с бородой. — И я главный в артели. Мы не имеем гордость сердца, и поэтому гордость не имеет нас.
— Я — Фёдор, — сурово сказал мужчина без бороды. — И я живу на помойке. Но прежде это мой дом, а потом уже помойка.
— А я Тома — гражданская жена Профессора, — с достоинством произнесла женщина. — В нашем доме имеют место быть наши законы и обычаи. Они — просты, но они есть.
Зверь не издал ни звука, а добродушно повилял хвостом, улыбаясь.
— Я — Нацик, и я — фашист, — заносчиво выкрикнул лысый парень. — И у меня вопрос к тебе, Валера Клюев! Какого хрена ты сюда припёрся?!
— Заткнись, Нацик! — кротко заявил Профессор.
Бомжи сидели вокруг костра, в котелке на рогатинах булькала картошка, на травке лежали канапе с чёрной и красной икрой, протухшая лососина и свежий миндальный расстегай.
— Нацик, а знаешь, в чём разница между тобой и порядочными бомжами? — без злобы спросил Клюев.
— В чём, сволочь!?
— Да в том, что все бомжи опустошают живот один-два раза в сутки. А ты, Нацик, делаешь это каждый раз, как только открываешь рот.
Бомжи ехидно засмеялись. Зверь повалился на спинку, и от избытка чувств замахал лапами. А потом случилась драка, и Клюев сломал фашисту нос бутылкой «Пунша». Вдребезги.
— Фёдор, помоги Нацику смыть кровь и приклеить гигиенический пластырь, — исчерпал инцидент Профессор, при молчаливом одобрении коллектива. Не одобрял ситуацию только сам фашист, но его никто не спрашивал.
Профессор расчесал бороду и сказал речь, рассчитанную на Клюевское просвещение:
— Главная столичная помойка по площади не меньше Занзибара. Бомжей здесь неисчислимое число. Живут артелями, вроде как мы. Так легче и безопасней. Помойка — это конкретно бездонное дно. Можно найти всё, что угодно. От сервелата до норковой шубы, от пакетов с осмием до марсианского лунохода.
Фёдор, Тома и Зверь с любовью смотрели на Профессора. Нацик плевался в сторонке.
— В нашей жизни есть нюанс, — продолжал глава артели. — Мусоровозчик Леонид, слово которого скрижаль! Каждый день, утром и вечером, Леонид приезжает на помойку, и вываливает городской мусор. Потом забирает у бомжей находки магазинного вида, и увозит их на продажу в Столицу.
— Схема такова: мы находим здесь годный товар, а Леонид его реализует, — дополнила Тома. — Деньги пилим пятьдесят на пятьдесят.
— Кстати, можно продать через Леонида твой армейский автомат, — алчно сказал Фёдор.
— Ты знаешь слово «нюанс», Профессор, — подметил уважительно Клюев. — Ты настоящий профессор?
— Он — подлинный профессор, — подтвердил Фёдор.
— И настоящий мужчина, — добавила Тома.
Зверь согласно и церемонно кивнул.
9. Хочу в Сибирь!
— Товарищ подполковник, товарищ подполковник! Товарищ подполковник, разрешите обратиться?
— Не разрешаю, Аристофан Андрюшкин!
— Почемууу!?
— Потому что я больше не подполковник! А капитан! Вчера меня понизили в звании! А ещё понизили тебя самого и моего зама Косякова.
— Для меня вы навсегда останетесь товарищем подполковником!
— О взаимности не мечтай, — поэтично вздохнул Гоголев. — Какого хрена ты орешь у меня над ухом в столь ранний час, младший лейтенант Андрюшкин?
Николай Николаевич Гоголев апатично курил сигарету — на плацу, рядом с недавно возвращенным из угона танком. Андрюшкин пытался изгнать командирскую апатию лучезарной улыбкой. Попытка осталась попыткой.
— Я пру из кабинета нашего нового командира, — развязно рассказал Аристофан. — Бегал к нему по важному делу. Хотел узнать, сколько бойцов из моего взвода он завтра потребует на тёщин огород, на прополку картошк…
— Полкан Чудачкин умотал в Столицу на дурацкое совещание, — равнодушно перебил Гоголев.
Пояснение осталось без внимания.
— Я пробыл в пустом кабинете секунду. И вот свершилось! — зазвонил телефон! По законам жанра я взял трубу… Звонил человек-полковник.
Апатия Гоголева всё-таки покинула его:
— Чувак из военной прокуратуры. Ну-ну!?..
— Моё дыхание в телефоне было принято за дыхание Чудачкина, — гордо сказал Андрюшкин. — Поэтому человек-полковник мне рассказал то, что положено знать только новому комчасти! — Аристофан эффектно подбоченился.
— Корона — это тот предмет, что хрен снимешь, один раз надев, — сделал нравоучительную ремарку Гоголев.
Ремарка традиционно была проигнорирована.
— Застрелили Баева. И я был шикарно прав. Только Баев расстался с сослуживцем, он сразу улетел на небо, — вдохновенно пел лейтенант Андрюшкин. — Но не один, а в обнимку с нарядом полиции. Ещё десятка честных граждан в реанимации. Так сказал человек-полковник.
— Ни хрена себе! — Гоголев затянулся тлеющей стороной сигареты.
— Товарищ подполковник, я вас прошу о личной просьбе! — твердо сказал лейтенант Андрюшкин.
Гоголев проплевался полусгоревшим пеплом.
— Замолвите за меня словечко перед Чудачкиным?.. Чтобы именно я повез «Груз — 200» на родину Баева. Я никогда не был в Сибири и очень-очень хочу там побывать!
— Что!? — охренел Гоголев.
— Хочу в Сибирь! Очень вас прошу! — Аристофан повесил на лицо фирменную улыбку.
Николай Николаевич улыбнулся в ответ. Он улыбался в жизни мало и поэтому фирменной улыбки не выработал. Андрюшкин улыбнулся ещё фирменней, а потом подмигнул Гоголеву и его не фирменной улыбке.
Капитан взял младшего лейтенанта за уши, приблизил свою улыбку к его улыбке и мягко сказал:
— Аристофан, ты — остолоп!
Улыбка у подчинённого соскочила. Он насуплено сказал:
— Товарищ подполковник, я вас люблю.
— Ты тоже педик!? — сощурил улыбку Гоголев.
На этом все улыбки иссякли.
— Я вас люблю, как крутого командира! — серьёзно заявил Андрюшкин. — Я сам не терплю педиков, коими являются Активин и Пассив. И вам я прощу все обиды, кроме одной! — не называйте меня остолопом. Да-да… я знаю, что я — толстый, некрасивый и не очень умный тип. И у меня писечное недержание по ночам. Но я не остолоп.
Аристофан нежно высвободил свои уши, и с печальными глазами отошёл прочь.
Гоголев лирично смотрел вслед:
— Пожалеть его, а?
10. Эпопея с рисунком
Ранним утречком Жора стоял перед столом Михал Михалыча, в его рабочем кабинете. Мордовороты с косой саженью в плечах — Тима и Люсьен, в статусе «охранников Жоры», замерли по бокам.
Главарь мафии скабрезно пил пунш, положив ноги на стол с ноутбуком.
— Здравствуй, Жора, — босс рыгнул хмуростью. — Я слушаю тебя.
— Что именно вы хотите знать, Михал Михалыч!? — заискивающе спросил помощник.
— Жора! Ты понимаешь, что увешан косяками как новогодняя ёлка, но не знаешь, какой именно косяк меня — твоего
