уже?
— Как же так? Почему ты отпускаешь меня, Вохромеев?
— О, санкта симплицитас!
— Это как... святая глупость, так?
— Да, пожалуй, и глупость... Недосуг мне, замполит. Ты отлыниваешь, гуляние на лодках опять же... А мне сборами руководить надо. Пойду я. .
Аверин промолчал. Но немного погодя не выдержал и позвал:
— Вохромеев!..
Никто не ответил. Аверин выбрался из лодки и неожиданно обнаружил под ногами уложенные с наклоном каменные плиты. Что-то здесь было не так. Вытащив лодку на плиты, он пошел между деревьями. Метров через пятьдесят из тумана проступила стена, и Аверин внезапно понял то, что просто обязан был заметить раньше: Диплодок Иваныч не вывез его за ворота. Он как мог быстро вернулся назад, но у лодки не задержался и направился вдоль воды. Каменные плиты кончились, но береговая линия всюду была одинаково ровной. Она плавно закруглялась, и вскоре ботинки Аверина снова застучали по плитам. Запыхавшись, он сбавил темп и только поэтому не налетел на лодку. С борта свисал рукав пальто.
— Вохромеев! — закричал Аверин в отчаянье. — Семен! Еврипид! Диплодок!
Никто не отозвался. Его обманули, его опять обманули! Аверин дернул лодку на себя — она проскочила по влажным плитам метра на полтора...
Через четверть часа он с лодкой был уже далеко от круглого, как циркулем очерченного паркового пруда. Каждые две-три минуты он менял позицию — то, пока не уставали пальцы, тащил лодку за небольшое железное кольцо на носу, то толкал ее сзади. Лодка легко скользила по ровному; хуже становилось, когда впереди оказывался хотя бы небольшой подъем. Лодка шла юзом, и несколько раз, пытаясь удержать ее, Аверин падал на колени. Брюки насквозь пропитались грязью, но он уже не замечал этого.
Он продвигался вдоль внутренней стороны стены к тому месту, где она уходила под воду. Нос лодки все чаще цеплялся за выходящие на поверхность корни, застревал между деревьями, но Аверин, как заведенный, шел а точнее, полз — вперед.
— Вот-вот, скоро уже, вот-вот, скоро уже... — успокаивал он себя.
Наконец наметился спуск. Не успел Аверин сделать и двух шагов, как крутизна стала критической; лодка нагнала его, поддала под коленки. Он отпустил кольцо, придержал ее за борт и в ту секунду увидел сквозь туманную дымку отсвечивающую внизу воду.
С предосторожностями он спустил лодку с небольшого обрыва, прыгнул в нее, чудом не опрокинув, и лишь после этого, оглядевшись, понял, что угодил в ловушку. Лодка покачивалась среди лесного мусора во рву, наполненном талой водой. Аверин проплыл, поспешно отталкиваясь от стенок, по периметру рва и убедился, что вытащить лодку наверх невозможно. Все же он сделал несколько мучительных попыток, но только напрасно растратил силы и окончательно измарался в грязи.
Выход, впрочем, был. Оставив лодку во рву, он выбрался наверх и пошел, выдерживая прежнее направление. Он вышел к стене и почти сразу под ногами захлюпало. Переступая с кочки на кочку, он прошел еще немного, пока не убедился наверняка, что перед ним открытая вода. Она продолжала наступать широким фронтом. Перепад высот здесь почти не ощущался — вода скоро должна была добраться до рва и залить его.
— Подожду, — сказал он. — Куда мне спешить? Мне ведь некуда спешить. Чего молчишь, Вохромеев?
Ответа не было. Аверин вернулся ко рву и забрался в лодку.
— Вохромеев... — позвал он еще раз. — Прячешься, значит... На кой тебе это? Что, тоже спешить некуда? Так ведь сборы у тебя. И куда это ты собрался, Вохромеев? От себя не убежишь. Как быстро ни беги, как пятками ни сверкай, а все останешься на месте, и со стороны если смотреть, то и выйдет, будто просто ножками сучишь. Я знаю... Я знаю, как это бывает, я знаю, Вохромеев. И думаешь... нет, неужели ты думаешь, что я понял все только благодаря тебе?.. Хотя ты прав, без тебя мне вряд ли было бы разобраться. Я без тебя как слепой был, искал чего-то, будто мне чего-то было нужно: то ли истина, то ли покой, то ли спасение души. И ведь мне чего-то точно было нужно. Только что — вот вопрос! Так велика потребность и так неясна цель, что... Поверь, Вохромеев, я благодарен тебе. Ты помог понять мне, что не было у меня никакой цели, а был самообман, и ничего мне нужно не было, врал я себе, крал у других и сам у себя и глаза закрывал, чтобы не видеть ничего и честным оставаться. И Надежда мне была не нужна, не к ней я шел, а от себя бежал, она просто случайно на дороге попалась. Без цели бежал, без смысла — главное убежать, а там посмотрим. Ведь убежать было почти как победить, а кто ж победителя судит? Только вот победить в этой игре невозможно: когда себя побеждаешь, то все равно в конечном счете проигрываешь. Это выражаться так хорошо фигурально... Ты меня слышишь, Вохромеев? Ты же любишь, когда фигурально... О чем это я? Да! Так вот; от себя бежать глупо и бесполезно. И тебе, Вохромеев, тоже бежать глупо. К себе и прибежишь... Знаешь, о чем я подумал вдруг? Мы же с тобой похожи, мы же как братья, даже говорим иногда похожими словами. Думаешь, это ты меня довел до ручки? Нет, это я сам себя довел. И ты сам себя доведешь, если уже не довел... Чушь несу, да? Или, может быть, ты думаешь, я прикидываюсь? Ты же прикидываешься невесть кем, хотя и не нужно тебе это, потому что ты и так невесть кто. Кстати, кто ты, Вохромеев?.. Молчишь?.. Ладно, молчи. Знаешь, на чем ловлю себя? Наплевать мне на тебя и все твои уловки и обмолвки, случайные и неслучайные. Скучен ты, неинтересен мне, хотя и страшен. Страшен, а все равно наплевать, вот такой парадокс. Руки дрожат, когда о тебе вспоминаю, а все равно наплевать... Наверное, это оттого, что ты мне ни на фиг не нужен, а я тебе совсем наоборот, пусть даже ты и презираешь меня сверх меры. Вот только зачем я тебе нужен, понять не могу. Может быть, как зеркало, чтобы пенять на него, раз своя рожа крива? Впрочем, это я повторяю твои слова... Слушай, Вохромеев, может, ты за то и презираешь меня, что я на тебя похож, свое во мне презираешь, а?.. И молельная эта твоя... Что там у тебя в раме? Бог на облачке? Черт с рогами? Ох, Вохромеев,
