Уинклер? Нет, там слишком светло.
— Мы ещё ни за кем не следили.
— А что мы тогда делали?
— «Была ночь в одиноком октябре…»
— Что?
— «В мой самый незапамятный год».
— Это По.
— «У тусклого озера Обер…»
— «В туманной срединной стране Уир».
— «У тёмной заводи Обер…»
— «В лесах Уира, где бродят упыри».
— Вы это серьёзно? Вы двое читали стихи?
— Не читали.
— Мы много чего учили наизусть. Все четверо.
— Да. И иногда обменивались строчками на ходу.
— Зачем? Зачем мы это делали?
— Мы были гиками.
— Мы были безнадёжными гиками.
— Всё было настолько плохо?
— Ты не помнишь?
— Нет. Не помню. Погоди. Может быть. Да! Прохладно, безлунно, По.
— Давай, процитируй.
— Что именно?
— Ну, например, «Спящую».
— «В полночь месяца июня».
— «Стою под тайной луной».
— «Дремотный пар, росист и мглист».
— «Струится с золотой каймы».
— Ты и правда помнишь.
— Мы все помним.
— Ну а помнишь, за кем мы следили?
— Нет, но я помню когда.
— Когда?
— Когда мы дошли до кладбища и увидели белого кролика!
— Он был весь в чёрном.
— Да, но мчался, как белый кролик.
— «Я опаздываю, опаздываю на очень важную встречу».
— Спешил через тёмное кладбище.
— Это был пастор Ларри!
— Да, да! А откуда он пришёл?
— Откуда-то с юга, шёл на север, к церкви.
— Он отпер среднюю дверь сзади и вошёл внутрь.
— Он пробыл в подвале минут пять.
— Когда он вышел, мы прятались за надгробиями.
— Достаточно близко, чтобы слышать, как он бормочет молитву.
— По-моему, это была не молитва.
— Согласен. Не молитва.
— Он бормотал: «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт».
— Эй, точно. Почему же я помнил именно молитву?
— Может быть, потому что звучал он очень страстно.
— Испуганно и умоляюще.
— Да. Это слово лучше. «Умоляюще».
— Он побежал к пасторскому дому.
— Дверь в церковь осталась не заперта.
— И мы вошли внутрь.
— Мужчины лежали в этой комнате. Десять человек.
— На спине, с открытыми глазами, неподвижные.
— Мы решили, что они в коме или, может быть, даже мертвы.
— Они все были голые. Все ведь были голые?
— Да! Теперь я вспомнил. Совсем голые. Жуть.
— И разве они не…
— Что?
— Разве они не были все на одно лицо? Почти одинаковые?
— Да. И… О боже. О боже. Я в фильме ужасов.
— Что? Что ты вспомнил?
— Они были голые и… как будто недоделанные.
— Да, да. Какая-то грубая недоработка.
— У одного не хватало куска кисти.
— Ни у одного не было яичек. И пениса тоже.
— У одного лицо было без рта.
— Всё какое-то бугристое и едва заметно несоразмерное.
— Я не хочу это вспоминать.
— Слишком поздно.
— Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт!
— Мы снова вернулись к пастору Ларри?
— Разве ты не помнишь?
— Расскажи.
— Они начали доделываться сами.
— Да! Там, где не было рта, начал образовываться рот.
— Ты прав. Мне не хочется в это верить, но ты прав.
— Из комка вместо кисти медленно проросли пальцы.
— Но пениса и яичек всё равно ни у кого не было.
— Может, потому что это была церковь.
— И какой в этом смысл? Никакого смысла.
— Один из них моргнул и повернул глаза к нам.
— Потом другой.
— А потом все они, лёжа там, уставились на нас.
— Этот город обречён! Что мы здесь делаем?
— Спасаем Эрни.
— Да к чёрту Эрни.
— Ты так не думаешь.
— Нет, не думаю. Но хотел бы.
— У нас договор. Один за всех, все за одного.
— Скорее всего, этот договор окажется договором о самоубийстве.
— А если Эрни стал чудовищем?
— Он не стал чудовищем. А если и стал, то он наше чудовище.
В этом зловещем подцерковном своде, сообщив друг другу массу подробностей в быстрой, легко читаемой форме реплик и тем самым избавив нас от громоздких объяснительных абзацев, амиго как один повернулись к самой примечательной детали большой пустой комнаты. В дальнем конце находился сток размером с канализационный люк, и пол слегка уходил к нему под уклон.
В ту роковую ночь, которую они только что вспомнили, они выскочили из комнаты, потянув дверь на себя и захлопнув её. Бобби был полон решимости держать её закрытой, чтобы големы — или кто бы они ни были — не вырвались наружу. Он настаивал, чтобы трое его амиго бежали за помощью. Но никто не хотел оставлять его одного. Они принялись спорить между собой, какие двое останутся с Бобби. Поскольку они были кучкой подростков с ещё не до конца развитыми мозгами и, вдобавок, сами признавали себя гиками, спор затянулся до смешного надолго, особенно если учесть, что демоническая бригада по ту сторону двери подняла ужасающий вой. Клоны, или подменыши, или беглецы из Ада стонали, рычали, визжали, скалились — и вдруг смолкли. Никто не дёргал дверь, не пытался распахнуть её и затащить Бобби внутрь. Осознание внезапной тишины в комнате принесло такую же тишину и в коридор. Пока Бобби крепко держался за ручку, трое его амиго смотрели на дверь с выражением ужаса. Они знали, как в кино всегда разворачиваются такие моменты. Когда чудовище или чудовища внезапно прекращают яриться, значит, сейчас последует последняя атака. Дверь сорвётся с петель, обезглавит по меньшей мере одного амиго, а затем орда набросится на них и начнёт пожирать им лица. Как могло быть иначе? Но всё было иначе. Бобби не мог отпустить ручку, его друзей парализовал страх, однако прошла минута, потом пять минут. Подростки, даже гики, а пожалуй, особенно подростки-гики, очень не любят выглядеть глупо или трусливо перед девчонками, даже перед до крайности непривлекательными девчонками. В то время истинная внешность Ребекки Крейн всё ещё оставалась неразгаданной для её товарищей, потому что её прелести были скрыты под объёмистыми костюмами из сэконд-хэнда и тем или иным видом жутковатого грима. И всё же Ребекка была девочкой, а Бобби Шэмрок — мальчиком, и перед ним маячила ужасающая перспектива эпического унижения, унижения, способного изменить жизнь, такого позора, что впору бросаться с моста; поэтому после ещё одной минуты тишины он
