щедростью, но потребовались бы недели, а то и месяцы, чтобы нити, связывавшие нас, стянулись в такой тугой узел, который уже невозможно развязать. Я скорее отказалась бы от мороженого, от пирога, от книг — даже от книг, даже навсегда и навеки, — чем лишилась бы той благодати дружбы и причастности, которую обрела с этими тремя светлыми душами. Я любила их мать и отца, но своих братьев и сестёр любила не меньше. Более того, возможно, я любила их даже сильнее, потому что узнавала в них собственную уязвимость и знала их страхи; в мире, которым правят сильные, общая слабость рождает особое, скрепляющее сочувствие. В будущие годы, учитывая, насколько заняты Лоретта и Франклин, мне предстояло проводить больше времени с их детьми, чем с ними самими. Я сказала себе: если неизвестный мучитель хотел причинить им вред, он уже сделал бы это. Я сказала себе: мой опыт зла позволит мне заметить опасность прежде, чем случится беда, и
тогда я пойду к Лоретте и Франклину. Я сказала себе: тем временем я сама разгадаю эту тайну, и тогда любой существующий риск исчезнет. Я знала, что веду себя эгоистично, но не верила, что поступаю безрассудно. Я прислушаюсь к совету Хармони. Я буду радоваться жизни, но останусь настороже. Всё будет хорошо, если я останусь настороже.
Немного позже, уже одна в своих апартаментах, я закончила чистить зубы. Поставила зубную щётку обратно в керамический стаканчик возле раковины и подняла взгляд — но не увидела себя в зеркальной дверце аптечного шкафчика. Словно сквозь окно, я увидела Капитана в твидовом костюме-тройке и господина-альбиноса в безупречно сшитом сером костюме и светло-серой федоре. Они стояли на тускло освещённой стоянке рядом с кабриолетом-родстером Chrysler, а по асфальту низко стлалась тонкая волна ночного тумана. Капитан сказал:
— Я, должно быть, спятил — платить сыщику такие деньги за час.
Бледный детектив ответил, что стоит вдвое больше того, что берёт, и к завтрашнему времени наконец добудет то, что нужно.
— Он ищет нас, — сказала я, и мои слова стёрли это видение с зеркала почти так же, как ладонь стирает плёнку осевшего пара с оконного стекла. Я не дремала. Это видение нельзя было списать на дневной кошмар. Я не знала, что со мной происходит. Оставалось лишь надеяться, что это больше никогда не повторится.
Глава девятнадцатая
Пока мы по мере сил сами создаём себе удачу, другие люди тоже создают её для нас — и хорошую, и плохую. Иногда удача валится к нам, как костяшки домино, принося одну догадку за другой, и то, что мы тщились понять, становится яснее, чем нам когда-либо казалось возможным. В ту ночь после персикового мороженого я спала крепко, но мне снились мёртвые мыши, мёртвые птицы, мёртвые крольчата. Это был не кошмар, потому что каждое создание возвращалось к жизни. Птицы вылетали из туфель; мыши выскакивали из-под подушек; кролики уносились прочь и скрывались в надёжном укрытии густой зелени. Когда я поздно проснулась в субботу утром, мне показалось, что моё подсознание, пока я спала, велело мне быть настороже и ждать озарений, которые помогут разгадать тайны, поставившие детей в тупик.
В начале дня, под ярким солнцем, пока Гарри и Гертруда играли в бадминтон на площадке за павильоном, мы с Изадорой сидели на краю фонтана и наслаждались прохладой, которую приносил ветерок от дугообразных струй, бивших из каменных дельфинов. Вода переливалась из одной гранитной чаши в другую, и на край одной из них села попить птица.
— Вон та, — сказала моя спутница, — точь-в-точь как птица, которую Герти нашла в туфле, и как та, которую мы нашли в заднем холле, когда гонялись за призраком Рудольфа Валентино. Конечно, Валентино умер не здесь, не в «Брэме». Он вообще никогда здесь не бывал. Но раз уж, насколько нам известно, здесь ещё никто не умирал, приходится довольствоваться духами, которые являются к нам из других мест.
Позже, когда Изадора ушла в дом на урок игры на фортепиано, а Гарри с Гертрудой отправились к себе приводить себя в порядок перед ужином после бадминтона, я задержалась в садах полюбоваться последними розами сезона. Мистер Райнхардт, садовник, подстригал невысокую изгородь, окружавшую розарий. Мы разговорились о цветах, и тут на каменную дорожку опустилась птица, похожая на ту, что я видела у фонтана. Несколько мокриц свернулись в плотные комочки, пытаясь избежать участи быть съеденными. Пока птица клевала их, мистер Райнхардт ответил на мой вопрос о ней.
— О, fräulein, этот красавец — пурпурная ласточка. Пора перелёта. Он тут проездом, ein klein Zigeuner, маленький цыган. Больших стай таких птиц у нас не бывает ни в одно время года, но летом несколько семейств возвращаются в «Брэм» и остаются до поздней осени.
Он указал на два больших скворечника на высоких шестах в северо-западном углу владения.
— Ласточки. Всего по две унции весом, а всё же выгоняют из тех квартирок птиц покрупнее. Крепкие малышки.
Я пожелала ему хорошего выходного, потому что по воскресеньям он не работал, и уже было повернулась уйти, когда мне пришёл в голову ещё один вопрос.
— Если вся усадьба обнесена стеной, у нас тут всё же бывают кролики?
— Kaninchen! — Он нахмурился, а за проволочными очками глаза его сузились. — Проникают через ворота и едят мои цветы. Не розы. Не бегонии. Но многое другое. Когда я ловлю одного, я выставляю его за пределы владения.
Он замахал руками, будто отгоняя невидимого зверька.
— Weggehen, weggehen! Я не могу их убивать. Они слишком милые. Я выставляю их за пределы владения. Danken Gott, у нас был только один заяц. У зайца ноги куда длиннее, чем у кролика. Поймать его — плёвое дело. А от Рафаэля никакой помощи. Он отказывается гоняться за зайчиком. Просто сидит, смотрит на него и виляет хвостом. А когда тот единственный заяц в первый раз прыгнул футов на десять, наш грозный пёс убежал и спрятался от него.
При слове «пёс» птица взлетела, оставив половину мокриц несъеденными, словно понимала значение слова, но не знала о кроткой натуре Рафаэля.
Предположив, что первое экзотическое слово, которым воспользовался садовник, и означало по-немецки кролик, я спросила:
— А бывало, чтобы Kaninchen приносила выводок, пока находилась внутри стены?
— Один раз! В начале прошлой весны. У крольчихи может быть четыре выводка в год. В этом было семеро малышей. Какой урон они могли нанести
