моим цветам, травам и экзотическим злакам. Какое опустошение!
— И что с ними стало, с малышами?
Он опустил садовые ножницы и вытащил из кармана хаки клетчатый носовой платок. По выражению его лица я решила, что он сейчас заплачет, но он лишь высморкался.
— Малыши рождаются без шерсти. Выглядят как маленькие Meerschweinchen. Морские свинки. Мать оставляет их в неглубокой норке. Прикрывает травой, чтобы спрятать детёнышей, а каждый вечер возвращается их кормить. За десять дней они удваиваются в размере. Обрастают шерстью. Через месяц уже могут выходить из норы и сами добывать еду.
Он убрал клетчатый платок и вынул из другого кармана простой. Снял очки и принялся протирать их.
— Месяц! Такие крошечные они были. Такие беззащитные. Как я мог ждать целый месяц? Я всё думал — ястребы, совы и крысы. Dreckige Ratten! Набивают брюхо крольчатами. Я не мог спать. Я перенёс их вместе с матерью к себе в контору.
Его контора и кладовая с садовым инвентарём находились позади школьного бунгало.
— Я кормил их овощами, которые давал мне шеф Латтуада. Построил крольчатник, чтобы им было безопасно. Когда им исполнилось два месяца и они стали проворными, я отвёз их в холмы. За пять миль отсюда. Выпустил на волю — крольчиху и шестерых малышей, таких крошечных среди бескрайних полей. Это было тяжело. Дикому кролику отпущен год, ну два. Слишком много хищников.
Положив очки на невысокую садовую стенку, он промокал глаза простым платком.
— Это было тяжело, но иного выхода не было.
— Таков мир, — сказала я.
— Это истинная правда. «Таков мир». Сущая правда, Алида.
— «Крольчиха и шестеро». Разве малышей не было семеро?
— Один сбежал из крольчатника. Не знаю как. Может, когда я его чистил и ставил свежую воду, дверца открылась. Я искал и искал, но так и не нашёл. Бедный малыш.
Пока он вновь надевал очки в проволочной оправе и поднимал ножницы для изгороди, я стояла, раздумывая о том, сколько сведений принес мне этот день почти безо всяких усилий с моей стороны. Я ещё не вполне понимала, что из них следует, но чувствовала, что передо мной разложили несколько ценных фактов — словно золотые монеты.
Ужин опять стал триумфом шефа Луиджи Латтуады. Его кухня казалась кулинарной страной чудес, где пищу готовят не обычными способами, а при помощи магических формул и редкостных ингредиентов, передаваемых из поколения в поколение бесчисленными sorciers de cuisine. За десертом Франклин заявил:
— Когда настанет день, и я стану таким старым и немощным, что смогу переваривать одну только кашицу, я уверен: Луиджи всё равно найдёт способ сделать её восхитительной.
— Это может случиться уже в понедельник, — сказала Гертруда, и все засмеялись, особенно дети.
После того как семья сытно поужинала и шеф тоже поел вместе с Джулианом и Викторией Симингтон, мистер Латтуада и Франклин удалились в музыкальную комнату. В последние годы у них вошло в привычку по субботам или воскресеньям вечером выпивать по хорошему снифтеру превосходного и в высшей степени незаконного коньяка, слушая музыку, в которой оба успели стать большими знатоками. В музыкальной комнате стоял Steinway, на котором занималась Изадора, но там же были и удобные кресла, и граммофон. У Франклина имелась коллекция пластинок на 78 оборотов, которые в те годы делали из шеллачной массы; они были тяжелее виниловых пластинок, вошедших в домашний обиход много позже. Чтобы дети росли с широким культурным кругозором, дверь оставляли приоткрытой; входить в музыкальную комнату и мешать взрослым им не дозволялось, но разрешалось сидеть на подушках в коридоре и слушать. То были мои первые выходные в «Брэме», и я устроилась на подушке между Изадорой и Гертрудой. Им эти записи были знакомы, и они с радостью ждали возможности снова их услышать. Изадора шепнула, что, возможно, нам захочется потанцевать. Если так, придётся отойти подальше по коридору и танцевать тихо. Так, 13 сентября 1930 года, я впервые услышала группу «Hot Five» и певца-трубача, который её возглавлял. Его звали мистер Луи Армстронг, и, разумеется, со временем его узнал весь мир. «West End Blues», «Savoy Blues», «Tiger Rag»… В одном поразительном номере, «Heebie Jeebies», он пропел несколько куплетов в манере, которую они называли скэтом, — издавая голосом звуки, подражающие инструментам.
Послушав немного, Изадора и Гертруда больше не смогли усидеть на месте. Они поднялись с подушек и отошли футов на двадцать по коридору, где стали танцевать вдвоём, строго соблюдая правило тишины. Гарри остался сидеть где сидел, зачарованный «Hot Five», но исполненный мальчишеского презрения к танцам.
— Глупые девчонки, — прошептал он.
Я чувствовала эту музыку в сердце, в мышцах, в костях и тоже очень хотела танцевать, но не смела. Я была ни одета для танца, ни устроена для него как следует. Я сидела и слушала, утешая себя обещанием, что буду танцевать во сне.
И в самом деле, той ночью я танцевала во сне. Прежде со мной такого не бывало, потому что я ни на миг не допускала, что когда-нибудь смогу танцевать — наяву или во сне. Моё воображение просто не вмещало такой возможности. Теперь — вмещало. Во сне я не только танцевала. Я бродила по пышным садам «Брэма», которые разрослись далеко за пределы своих земных размеров, и повсюду меня ждали новые чудеса. Всё время впереди и позади меня шествовали вереницы кроликов. Маленькие птицы садились мне на плечи и пели для меня. Мы с мистером Райнхардтом сели в его грузовик Ford, поехали на холмы, нашли там крольчиху с шестью малышами и привезли их домой. Я снова танцевала, когда из дельфиньего фонтана донёсся голос: Алида, спроси мистера Райнхардта о мышах. Спроси детей о совершенном мире покоя и света. Это был женский голос, мне незнакомый. Никогда прежде не случалось, чтобы бесплотный голос во сне обращался ко мне напрямую. Когда невидимая говорившая повторила эти два наставления, я пообещала сделать то, о чём она просит. Фонтан переполнился, и я легко танцевала по бегущей воде, сквозь папоротники и цветы, в лунный свет и звёзды, во тьму и тишину.
Глава двадцатая
Мистер Райнхардт неизменно проводил каждую субботу за работой в своих любимых садах, зато воскресенья у него были свободны. Поэтому расспросить его о мышах я смогла бы только в понедельник. И даже будь он в то утро в «Брэме», поговорить с ним сразу я всё равно не могла, потому
