провертел в новом ковре, потому что шатёр атаманский пришлось собирать и обивать заново из-за этой их семейной жизни, пошедшей в неожиданном ключе. Нагу не особо интересно наблюдалось, как другие репти спариваются, что он там не видал, хотя чего же, смог узреть, как Горын башкою о сестрицу трётся, дабы своим пометить запахом, так делают сродники промеж себя или мамки с детками. Кому кто нравится — об того и тереться принято. Ну а та сидит неподвижно, морду воротит, не шелохнётся, видно, что ни пс-са кавалеру не рада.
Когда атаман выловил Нага и велел писать свадебные песни, чтоб не обычные степняцкие звучали, типа «кузнечика заслышав стрекоток», а соответствующие торжественному случаю, Наг уже и не удивился, ибо любую Горынову придурь за эти годы лицезрел, теперь уже точно любую. Ну, жениться на родной сестре решил, подумаешь. Был когда-то репти в стародавние времена, из царей, Тутанхамоном звался, так поступил аналогично.
Наг выбрал пригорок повыше да посолнечнее, чутка на отшибе, чтобы всех видать и не мешал никто, и взялся за творческий процесс — стихосложение, и тут постигла неприятность: угораздило попасть в тяжёлую поэтическую прострацию. Сочинить свадебный гимн для атамана никак не получалось. Страх брал, что не попадёт в хозяйское чувство прекрасного, что не способствовало полёту мысли, треш-пакет. Про жизнь свою хоть нынче бы запел, строчки накатывали сами с сухим восточным ветром.
— По дороге караванной шёл я… как же? Ночью!
Это напомнило что-то знакомое, тем лучше: мышца рифмы в башке не перенапряжётся.
— Была она, пустая, ледяна… Только грянули волынки, что есть мочи — обосрался как последняя шпана!..
«Нет, — немедленно одёрнул себя Наг. — Вот не надо, как говорит атаман, этого гнилого реализма. Возвышенное надо, чтоб за душу брало…»
— И ноздрями повела тишина!
Ох, беда лихая, всё равно попахивал текст полными штанами, треш-пакет. Наг сердито зачеркнул в истрепанном блокноте последние строки. Так, что это звучало? Ну понятное дело — свадьба!
— А это свадьба, свадьба, свадьба выла, топотала. Верблюды эту свадьбу вдаль несли! Нет. И ветры эту свадьбу вдаль несли!
Дыхание певца участилось, хвост сам по себе принялся отстукивать ритм.
— И было этой свадьбе Степи мало, зато хватало выпивки и тли!
Пс-с, не годится. На атаманской свадьбе тлёй кормить не станут, козлятину найдут, а то и рыбу…
— И было этой свадьбе Степи мало, и неба было мало!..
И чего ещё? Козлятина не рифмуется. Чего не хватает широкой атаманской свадьбе, чтоб на ли заканчивалось, сопли, конопли? И атаман кричит всё время пли? Нет уж, никакой стрельбы, лучше тлю оставить. Тля — всему голова. Надо дальше петь, пока сочиняется, слово за слово — Горыну песня.
— Под разливы музыкального оркестра увевался ветерок за… Фатой! Был жених весёлым? Нет, Горын и веселится мрачно. Был жених серьёзным очень, а невеста была красивой репти молодо-ой!
Довольный Наг потёр ладоши.
— Промчались тройки верблюдов крылато, дыхание Степи пошло от них. Шагал я по дороге караванной неженатый, жалел о том, что… Я не жених!
И тут увидел целый отряд Детей Ветра. Облачённые в касателей, как сам ходил давеча, разбойники направлялись в ту сторону, откуда его привёз паромобиль. Это очень Нагу не понравилось, потому что за последние несколько дней в копь отправился второй отряд и не вернулся. Несмотря на то, что какие-то степняки оставались в лагере, кто-то по-прежнему пас верблюдов и резал тлю на загал, кто-то ловил пауков для ямы и проводил иные положенные мероприятию подготовки, народа стало намно-ого меньше. Что-то назревало, и дай-то боги, чтоб Горына просто заботила свадебная безопасность. Неспроста затеялся этот движ!
— Кузнечика заслышав стрекоток, припомню я забытое свиданье, у копи, где сломался ветрячок, в зараженных руинах без названия! — негромко напевал Наг, наблюдая, как приходят откуда-то тяжёлые грузовые верблюды, увешанные неизвестным скарбом, увенчанные погонщиками в свадебных пёстрых термухах кочевников-тлеводов, а на самом деле — Детьми Ветра. Животных поили водой со скважины, украшали их жвала цветами и лентами, покрывали тюки золотыми покрывалами, и тянулись они, нарядные, дальше, к фармкопи Сталеварова. Теоретически это могли быть, конечно, еда и вина для банкета, а также шерстяные ковры, чтобы сухая Степь на километры расцвела богатой тканью под ногами молодых, только Наг своими глазами видел, как лекарь трубку рядом с таким верблюдом закурил, так погонщик его чуть не убил на месте, курево отнял и утопил в корыте, чтобы ни искры пс-совой не упало…
К тому времени, как настал день свадьбы, Наг весь извелся. Если бы не спёр из проходящего груза чей-то пузырь с бродилым соком перекатиполя, неизвестно как выжил бы.
С утра верховых верблюдов увешали яркими лентами, покрыли шерстяными накидками с кистями, а зловредного атаманского — больше всех. На него жених с невестой и уселись меж горбов, оба в кевларе и увешанные — аж глаза на солнце режет, в золотых респираторах, ещё и скреплённые стальной метровой цепью от пояса к поясу. По сей причине двигались молодые со звоном, будто каторжники на руднике. То ли в Горе у них по брачными традициям полагалось это дело, то ли жених банально тревожился, как бы невеста не сдрыснула, и сам себя к ней приковал, чтоб, значит, жениться наверняка.
Распустила свадьба косые паруса, и с ветром полетела на фармкопь быстрей паромобиля. Впереди степняк-заводила в свисток для верблюдов верещит, за ним — жених с невестой, на крупе позади них Наг трясётся, в его руках гитара прыгает, а он по струнам лупит и кричит, всё как любит Горын:
— А гады лезли, знамо, кто куда!
Мутанты в диких трещинах кричали!
Трещали нам кузнечики тогда-а-а,
Когда хвосты с тобой переплетали!
Прошу тебя, пс-с розовый,
Напой тихонько мне-е!…
А уж следом с десяток всадников летят ковыля не касаясь, в воздух из стволов стреляют, чтоб верблюды ещё веселей перебирали шестью лапами. Свистит, орёт, воет Степь! Так к воротам копи и добрались.
А там их с хлебом-солью встречает администрация, штат тригрудой мэрихи расфуфыренный, живой оркестр целый играет рок-н-ролл, и вся фармкопь поздоавлять Горына высыпала, будто сам Сталеваров из гроба восстал. Лицеистов поставили с букетами, дети цветы под ноги верблюжьи кидают, ворота настежь распахнуты: милости просим! Так, под фанфары, в фармкопь караваном и заехали, никто не досматривал ни верховых, ни грузовых ряженых.
В чехле у Нага лежала спасительная бутылочка ковылихи, зловонного самогона, который он как следует хлебнул для храбрости. Только захмелеть не удалось, ибо
