насилию быстрее, чем его соперники. И всё же Анна Мэй не вычёркивала его из своей жизни.
Я сжала её руку.
— Я понимаю, Лоретта. Сочувствие, рождённое общим страданием, — очень крепкая связь.
— Теперь, когда Анна Мэй узнала, что он собирался нажиться на твоей боли и унижении, она наконец вытолкнула его из своей жизни. Когда она вернётся завтра, ей захочется увидеться с тобой.
— И мне хочется увидеться с ней.
— Она винит себя за то, что не посмела восстать против своего жестокого отца. Винит себя за то, что сдалась страху и не защитила младшего брата, когда они были детьми. Винит себя за то, кем он стал. Она винит себя во множестве вещей, в которых на самом деле не виновата. У неё в сердце будто выжжено это чувство вины — просто за невинную связь с теми, кто совершил зло.
Я покачала головой.
— Ей не нужно прощение. Она не имела никакого отношения к тому, что задумали её брат и Вилли Максвелл. Ради всего святого, ведь это она нас предупредила. Именно благодаря ей у вас с Франклином было время придумать Шамаша, Астарту и уродливую смерть Мэрион Макмюррей.
— Но извиниться ей нужно, — сказала Лоретта. — Когда ты примешь её извинения, для неё это будет всё равно что отпущение грехов от священника. Ты называешь себя уродцем, хотя это не так. Это не так. Она считает себя нравственным уродцем, хотя она невинна. В мире полным-полно такой путаницы. Как сладко было бы, если бы ты убедила её в обратном, а сделав это, сама увидела бы в себе того ангела, которым ты и являешься.
Минуту или две я не могла говорить — как и она. Но, разумеется, в тот миг слова нам уже были не нужны. Когда мы смогли подняться на ноги, мы обнялись. Я проводила её до двери, держа за руку. Она поцеловала меня в лоб — и ушла.
Не знаю, почему я ожидала, что пролежу без сна до рассвета. Вместо этого я спала крепко, глубоко и без снов. Этот день не оставил в моей спящей душе никаких мучений, которые ей пришлось бы разрешать.
Следующий день, среда, третье декабря, я не забуду никогда — и не только из-за встречи с Анной Мэй. Хармони с восторгом объявила, что молодой человек, о котором она рассказывала мне ещё в сентябре, тот, кого любила она и кто любил её, — Аллен Сассман — сделал ей предложение. И она согласилась. Прежде он работал звукорежиссёром и мастером шумовых эффектов на радиопередаче, в которой разыгрывались драматизированные новости прошлого; одна из них была посвящена взрыву гигантского резервуара компании «Пьюрити Дистиллинг» в 1919 году и последовавшему за этим смертоносному потопу. Недавно он получил место в новой постановке, с более высоким жалованьем, и эта программа — получасовая комедия — сразу стала оглушительным хитом. В марте 1931 года Хармони Минтнер станет Хармони Сассман. С работы она не уйдёт, потому что ей платили очень хорошо — как, впрочем, и другим сотрудникам «Брэма». Судьбы, сделавшие её сиротой и отнявшие у неё карьеру пианистки, теперь привели к ней мужа.
В половине десятого Анна Мэй пришла ко мне в комнаты. Я встретила её и подвела к дивану. Я села, и на мгновение мне показалось, что она сейчас опустится передо мной на колени, моля о прощении. Потрясённая, я поспешно похлопала по подушке рядом с собой, и она села возле меня. Она дрожала и не могла долго выдерживать мой взгляд. Будучи взрослой женщиной, служившей у людей, которые ценили её, она знала, что никакого наказания не последует, и всё же избитая девочка, жившая в ней, не могла до конца отбросить мысль о внезапном, злом ударе.
И тогда я поняла, что мы с ней — сёстры, связанные не кровью, а страшным опытом. Мать Анны Мэй была к своим детям так равнодушна, словно это были дети чужого человека. Моей матери не было рядом — то ли она умерла, то ли превратилась в туманный призрак, так густо опутавший себя тайнами, что навеки укрылся в коконе недосягаемости. Отец Анны Мэй был чудовищем, столь же влюблённым в насилие, как любой хищник из горячечного романа. Мой неизвестный отец, возможно, и впрямь был чудовищем, если судить по тому биологическому наследию, которое он мне оставил, а Капитан и сам по себе был ужасом.
Анна Мэй просила прощения за проступки, которых не совершала, а я прощала её так, будто они были настоящими. Некая затравленность в её голосе, те слова, которые она выбирала, и те, которых избегала, и неизбывная печаль в её глазах открывали глубокое одиночество, вкус и ощупь которого были мне слишком хорошо знакомы. Я решила, что в ближайшие дни сделаю всё, чтобы подружиться с Анной Мэй и помочь ей почувствовать, что она значит намного больше, чем просто служанка.
Едва эта мысль мелькнула у меня в голове, как Рафаэль мягко вошёл через открытую дверь из верхнего коридора. Он направился прямо к дивану и намеренно втиснулся между нами. Будто знал всё, что произошло из-за покушения на его жизнь, понимал, что мы сидим здесь в значительной степени именно из-за него, и рассчитывал получить ту порцию ласки, которую заслуживал как зачинщик перемен к лучшему в наших судьбах. Алхимики Средневековья безуспешно искали способ превращать свинец в золото. Собаки же были алхимиками, знавшими нечто более ценное, чем эта ускользающая формула: как превращать слёзы в смех.
После обеда мы с братом и сёстрами были в игровой комнате рядом с библиотекой. Один из двух столов предназначался для мозаики-пазла, над которой можно было трудиться днями и неделями, никому не мешая. Второй был для карт — сегодня мы играли в рамми до пятисот. Члены клуба Клайда Томбо на время отложили то товарищество, с каким мы расследовали тайны. Каждый из нас был полон решимости не просто первым набрать пятьсот очков, но сделать это с таким отрывом, чтобы остальные трое были унижены сверх всякой меры.
Когда мистер Симингтон заглянул в комнату, чтобы передать:
— Алида, мистер и миссис хотят видеть вас в кабинете мистера, — мой счёт был ровно сто очков, и каждый из трёх картёжных асов далеко меня опережал. Если бы я бросила карты, то могла бы вполне честно — хотя и не слишком правдоподобно — заявить, что победила бы, останься я в игре.
Предугадав моё намерение, Изадора сказала:
—
