жизнь его запомнил, треш-пакет. М-да, плохо жена атамана спряталась, даже жалко её стало…
— Нашлис-сь-таки в шахтах, — бормотал Горын, сверкая глазами и потирая ладони. — Я зна-ал, что найду… Эй! Подай блокнот, пис-сать южанам буду. Прос-сить помощи.
— Кого просить⁈ — поражённый Наг впервые услышал, что Горын нуждается в чьём-то пособничестве.
— Червивых…
«Бредит, — уверенно думал Наг. — Как пить дать — крышей тронулся! Проблемы со здоровьем, плюс личные неприятности поверх амбиций…»
Пока помощь в самом деле не прибыла.
Они прилетели на закате, пятеро необычных всадников. Сперва казались крохотными мушками, но уже тогда Степь огласилась свистками дозорных — бли-изятся! Бли-изятся! Наг поначалу с пригорка в бинокль таращился на бесконечные ковыльные поля, лишь затем увидел, что атаман в небо смотрит. А в небе — на крохотных мушек. Нет, на среднего размера птичек. На огромных, с верблюда, летающих тварей с телом кузнечика, могучими хищными челюстями, цепкими ногами и крыльями, создающими низкий, басовитый гул. И каждая была горбатой. И этот горб был живым, треш-пакет!
— Разойдис-сь, площадку делай! — закричал Горын, и Дети Ветра брызнули в разные стороны, освобождая широкое посадочное место для невиданной местными южной саранчи.
Горбы на шее насекомых зашевелились и превратились в пятерых репти. Всадники стали отстегивать ремни и спускаться со своих летунов. Медленно, неловко сошли с кряхтеньем, и оказались стариками с облезлой чешуёй.
— Вот это да! — завопил кто-то. — У нас такое летучее и не выживет! Ночью-то холодно!
— Братуха, водички? Как добрался?
Новоприбывшие высокомерно не отвечали на радость и любопытство простого народа. Выглядели они экзотично: никакого кевлара для лёгкости полёта, дряблые рты как у копчан поджаты, редкие седые гривы собраны в пучки на затылках — у всех одинаково, термухи с десятком карманов сидят в облипочку на старых, обвисших телах. За поясами оружие: клинки да огнестрел. А от сморщенных лиц к насекомьим мордам тянутся не отстёгнутые провода. Но вот провод мягко шевельнулся и Наг понял, что оно живое. Это длинный ленточный червь одним концом вылезал из глаза репти, а вторым заползал в глаз летуна, соединяя всадника с его зверем надёжней любой упряжи. Один из стариков шагнул вперёд и церемонно поклонился, придерживая больную, очевидно, поясницу.
— Вождю Горыну поклон от вождя Ахава, — глухо произнёс он.
— И Ахаву не кашлять, отцы, — ответил Горын, разглядывая южан. — Что, помоложе бойцов не нашлос-сь в вашем племени? Иль пос-слал, кого не жалко?
У стариков аж пучки от возмущения вздыбились. Летуны, словно учуяв настроение своих наездников, гневно затрещали, поворачивая головы с огромными фасеточными глазами, левый из которых был белым от червя, и Наг понял, что звери тоже старые.
— Обижаешь, вождь, — с достоинством ответил всё тот же южанин. — Пос-слал Ахав всех, кто остался. Небесные давно летунов не готовят, мы больше не воюем с Шахтами. А жаль. Немало шахтарской крови в своё время я попил…
— Отведай и моего угощения! — Горын хлопнул в ладоши, и степняки начали сносить пойло и горячую тлятину на подносах.
— Сперва дело, — отказался старик. — Ты обещал Ахаву торий для реактора, так плата вперёд.
— Как с-скажешь, южанин! Я с-своё с-слово держу.
Сбоку тут же подтащили один из краденных давным-давно, ещё из каравана, сейфов. У Нага глаза на лоб полезли. Видно, сильно атаману помощь небесного племени понадобилась, раз он с частью драгоценного хабара решил расстаться.
Сейф загрузили на самого крупного летуна, седок взобрался следом, коснулся усиков, и саранча низко загудела крыльями, с натугой поднимаясь в воздух. Под весом она летела низко и медленно, но постепенно набрала высоту и исчезла из виду. Остальные червивые остались.
Спиртного они не пили ни капли, даже от лёгкого кумыса отказались:
— Для нас это запрет, — высокомерно глядя на весёлых Детей Ветра, пояснил всё тот же главный старик. — Звери взбесятся, на крыло не станут.
А вот жрали они все, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, поразительно. Хумятиной атаманской в том числе не побрезговали-наворачивали, а уж летуны траву точили — за пятерых верблюдов каждый, даже оторопь брала.
С саранчой своею всадников червями с раннего детства связывали, сызмальства. Помирать никто не помирал, но становились не разлей вода. Называли свою саранчу крыланами, с ними жили, ели, спали не далее длины червя. На ней же, как признавались с гордостью, брюхатили своих женщин. Дикари!
— А вдруг червь порвётся, что будет? — допытывался Наг у мелкого и сухонького старца.
— Он крепкий, не порвётся, — свысока поглядывая здоровым глазом на музыканта, заверил тот.
— А если перерубить⁈
— Ослепнем и я, и крылан, — спокойно ответил старик.
На ночь саранчу укутали в попоны, вокруг горячо натопили жаровни — очень к холоду она была чувствительной, а червивым дали лучшие меховые накидки. Атаман стал совещаться с ними и впервые за долгое время прогнал Нага. О чём Горын с южанами шептался — музыкант так и не узнал.
Глава 33
Яйцо
В ожидании грозы и четверга Адам всю шахту излазил, куда пускали без спецбраслета, на сотне этажей, наверное, побывал и познакомился с кучей девушек, все как одна — умеренные мутантки. Девушки липли к нему сами: в кабаках для людей, в лавках, даже прямо в лифте. Подходили знакомиться, улыбались и предлагали своё общество хоть на час, хоть навсегда, и отнюдь не проститутки — обычные шахтарки, некоторые замужние, очень нравы там свободные царили. Но, однажды узнав про собственную ценность и снобизм нормиса, лишенный его ранее Адам словно заразился, теперь его глаза фиксировались не на грудях, ногах и задницах, а на легальных уродствах: лишних пальцах, глазах, горбах и конечностях. И он отвергал прелестниц одну за другой, кого с шуткой, а кого и грубо, если шахтарка была навязчивой.
Он вытащил ня в кино для репти, используя угрозы, шантаж и провокации. В зале сидели репти пары и мамы с дочками. Все косились на их троицу, да плевать, в человеческий кинотеатр няню не пустили бы. Попалось кино про степняков, в котором дочь оседлых тлеводов влюбилась в кочевника, бросила родителей и умотала с ним на беговом верблюде, но, оказалось, у того шустряка уже имелась жена, ужасно зловредная, пришлось тлеводке с ней по-всякому бороться за сердце и руку гривастого вертихвоста. Но! Особую привязанность кочевник питал вообще к человечьей женщине, толстушке с парными ушами числом четыре,
