перешла от Бетховена к Шопену, будто в неё только что вселился дух Людвига, а теперь — Фредерика Франсуа. Она играла Сонату си-бемоль минор с такой грацией и тонкостью, что, не знай ты лучше, можно было бы подумать, будто сочинила её она сама. Я стояла в стороне, зачарованная музыкой. Увидев меня, Иззи оборвала сонату семью совершенно неуместными нотами, которые большинство людей перевело бы словами
побриться и подстричься — четвертак.
Когда она позвала меня по имени и похлопала по скамье, я села рядом.
— За такую шутку Шопен захотел бы переломать тебе пальцы.
— Вовсе нет. Он был прелестным маленьким человечком с чувством юмора. Амантин Люсиль Аврора Дюпен — которая до развода была баронессой Дюдеван, а после назвала себя Жорж Санд, — была его любовницей десять лет. Она носила мужскую повседневную одежду с контрастным цилиндром. Курила отвратительные сигары. Изменяла ему с несколькими другими мужчинами. И несмотря на всё это, она умела его рассмешить, а он любил смеяться.
Иззи вздохнула. Её взгляд прошёлся вдоль всей клавиатуры, будто она мысленно брала длиннейшее арпеджио из ломаных аккордов.
— Сомневаюсь, что у меня самой когда-нибудь будет любовник.
— Конечно, будет, — решительно сказала я. — Ты сведёшь какого-нибудь мужчину с ума, а он сведёт тебя, и на вашей свадьбе я выплачу все глаза от счастья.
Она покачала головой.
— Мужчин не тянет к депрессивным девицам. Им подавай лёгких, резвых, как жеребята, живых, солнечных.
— Ты и есть всё это хорошее, Иззи. И уж точно ты не ноющая депрессивная особа.
— Пока, может, и нет. Но стану. Чем мне ещё кончить, если я всем сердцем захотела быть тем, чем никогда не смогу? У большинства новых больших оркестров даже фортепиано нет. Трубы, тромбоны, саксофоны, кларнет, бас. Если уж есть фортепиано, то обычно на нём играет сам руководитель оркестра. А если нет, то самое близкое к фортепиано, что ты там найдёшь, — это ксилофон, а туда я не пойду. И потом, джазовые оркестры сплошь мужские, если не считать девушки-вокалистки. И если вокалистка хоть что-то значит, а не просто украшение, то она должна быть не хуже музыкантов. А они чертовски хороши.
— Есть же несколько полностью женских оркестров, — напомнила я.
Изадора закрыла лицо руками и проговорила сквозь пальцы:
— Ни один из них и вполовину не так хорош, как мужские. Это просто стыд. Почему они не стараются как следует? Они могли бы всех уложить на обе лопатки. Зачем довольствоваться продажей гламура в маленьких зальчиках, для маленькой публики?
Я пожала плечами.
— Они считают, что против них всё заранее подстроено. А ты можешь стать первой, Иззи. У тебя и талант есть, и упорство.
— Хармони будет раздавлена. Она столько со мной занималась. Она думает, что у меня есть всё, чтобы сделать то, чего не смогла она, то, что у неё отняли.
— Ты неправильно понимаешь Хармони. Она просто хочет, чтобы ты стала лучшей версией самой себя. Ей хочется видеть, как ты сияешь. В глубине души ей всё равно, будет ли это классическая музыка в концертном зале или биг-бэндовый свинг в гостиничном бальном зале.
— Да? Правда так думаешь? А вот тебе ещё. Она увидела, что в город приезжает Рахманинов. Так обрадовалась, что сказала моим родителям. У папы с мамой полно связей: есть люди, которые им обязаны, есть те, кто не обязан, а просто любит их, — и некоторые знакомы с Рахманиновым. И вот теперь они пытаются устроить так, чтобы он приехал в «Брэм» меня послушать. Это же чистое безумие! Сергей Рахманинов! Да мне проще прямо сейчас с крыши броситься. Если я сыграю как могу и он решит, что во мне есть хоть что-то, хоть самая малость, тогда меня уже не свернуть с рельсов, ведущих в Карнеги-холл, независимо от того, доросла я до него или нет. А если я не сыграю в полную силу, если схалтурю, — это тоже будет ложь. Родители поймут, что я нарочно опозорила и себя, и их!
Мы молча сидели на одной скамье минуту или две. Иззи сгорбилась над клавиатурой в таком горе, что мне оставалось лишь рыться в библиотеке собственной памяти, пытаясь понять, как с этим справились бы мои любимые романисты. Но в голову ничего не приходило.
— А что, если, — сказала я, — тебе так и не удастся пробиться сквозь предубеждение против женщин-музыкантов в биг-бэндах? Что, если ты ничуть не хуже любого мужчины, а эта традиция «только парни» так и не изменится? Как ты сама сказала, не в каждом свинговом оркестре вообще есть фортепиано. Что, если тебе был бы по силам Карнеги-холл, а в итоге ты не окажешься нигде?
Она сжала кулаки и уже как будто собиралась в ярости грохнуть по клавишам, но потом разжала руки и уставилась на ладони так, словно читала по ним свою судьбу.
— Я люблю фортепиано, Адди. Но эту новую, особенную музыку люблю ещё сильнее. Я люблю свинг, всё, что с ним приходит, его электричество, тот подъём, который он мне даёт. И если я не могу быть его частью как пианистка, есть другой путь.
— Какой?
— Иногда ты слышала, как я пою, пока играю.
— Ты очень хорошо поёшь.
— Я лучше, чем ты думаешь. Лучше, чем просто очень хорошо. Звучит самонадеянно, но я это заслужила. Я пела не только за роялем. Когда я уверена, что просмотровый зал никому не понадобится, иногда после полуночи я иду туда работать над голосом. Он звукоизолирован. Никто меня не слышит, если не стоит прямо в коридоре у двери. Рояля там нет, но музыка звучит у меня в голове. Я пою a cappella и ни разу не промахиваюсь мимо ноты. Я работаю над техникой. Вырабатываю собственную манеру. Я могу, Адди. Может, вокалистка выходит к микрофону только на каждый пятый номер. Но даже когда она не в центре внимания, она всё равно сидит тут же, на стуле, рядом с оркестром. Рядом с музыкой.
— Ты и правда этого хочешь, да, Иззи?
— Правда. И я уже близко. К семнадцати голос у меня будет готов. Может, он уже готов. В этом и проблема.
— В чём именно?
— В том, не скажут ли папа и мама, что я ещё ребёнок, пока мне не исполнится двадцать один. Даже если они скажут восемнадцать — всё равно пройдёт
