почти непреклонное сомнение во всём огорчало меня, хотя я понимала: для мира, полного лжи, это вполне разумная реакция.
— Если бы я могла приказать тучам расступиться и сделать небо синим от края до края, я сделала бы это хотя бы ради того, чтобы навсегда изменить ваше упрямое сердце. Но я не могу, потому что я не какая-нибудь душа-гражданка Нового Иерусалима, сошедшая на землю со святой миссией, из которой к тому же вышел бы недурной сюжет для фильма Paramount. Я просто урод — и телесно, и в каком-то смысле душевно. Если вам больше нравится называть меня диковиной, невидалью, странной птицей — пожалуйста. Я не обижусь. Я уже научилась называть себя уродом без отчаяния. Отказаться от этого унизительного слова значило бы заодно отказаться и от талантов, и от даров, доставшихся мне вместе с моими телесными уродствами. Всё это часть моего удела от рождения. Вы понимаете?
— Я не понимаю. Почему ты должна была родиться с такими страшными тяготами, даже если способна их вынести? И почему мы с Джулианом не могли иметь детей в мире, где их так много?
Каждый человек — загадка. И только что мне достался угловой кусочек загадки по имени Виктория. Я отпустила её руку, чтобы обнять её.
— Когда вам наскучит пенсия, пожалуйста, приезжайте ко мне хоть на сколько захотите. Ко мне и к детям. Все будут так рады вас видеть. Пока существует «Брэм», вам здесь всегда место. И как гостье вам не придётся заправлять постель.
Сердце у неё, может, и было упрямым, но не жёстким. Она поцеловала меня в щёку. Заговорить не смогла. Мы молча прошли через дом. Войдя в холл, она наконец обрела голос.
— Будет благословением спать допоздна и больше никогда не сгонять вас, маленьких дикарей, к завтраку и в школу.
Открывая входную дверь, я сказала:
— А мы будем скучать по возможности доводить вас до такого состояния, когда вы начинаете брызгать словами.
— Это что же, признание? — сказала она. — Я всегда думала, что утренний хаос — просто следствие избытка юной энергии. Теперь мне понимать это так, что всё было расписано по сценарию?
— Мы часто засиживались далеко за полночь, планируя каждую мелочь. Точно рассчитывали, когда что-нибудь должно пролиться. Решали, в какой момент оставить дверь открытой, чтобы заманить белку на кухню. Выясняли, кто из нас пустит по полу кусок колбасы, чтобы Рафаэль сорвался в дикую погоню и устроил вам максимально возможный разнос всего распорядка.
— Чертенята, — сказала она, пока мы спускались по ступеням к подъездной дорожке.
— И гордимся этим, мэм.
Все в «Брэме» уже попрощались с ней раньше. У их «Форда» ждал только Джулиан. Он помог Виктории сесть на переднее сиденье и закрыл за ней дверь. Затем чуть поклонился мне.
— Мисс Аддиэл Фэрчайлд, это было одним из величайших удовольствий в моей жизни.
Я протянула ему руку.
— Мистер Симингтон, сэр, всё удовольствие было на моей стороне.
Он взял мою руку.
— Я не стал объяснять семье, что отныне именно вы — мажордом, который не даст этому месту развалиться. Я был уверен, что они и так это понимают.
Голос его дрогнул лишь тогда, когда он произнёс:
— Прощайте, дорогая, — и пожал мне руку ровно три раза.
Я смотрела, как Ford уменьшается вдали на обсаженной пальмами подъездной дороге, пока вдали грохотал гром и начинался дождь.
Был сочельник. Нам предстояло ехать в церковь под дождём. Прислуга ушла в отпуск. Шеф Латтуада оставил нам пиры на целую неделю. А в канун Нового года мы, вооружившись бенгальскими огнями, должны были рисовать на темноте яркие, но недолговечные узоры.
Часть третья
1938
В третьем из четырёх голубых снов я бродила ночью по открытому лесу. Свет, при котором я находила дорогу, исходил от трёх сияющих сфер размером с хрустальный шар гадалки: одна плыла слева от меня, другая справа, а третья — впереди. Я искала кого-то, а может быть, нескольких людей, но ещё и некое место. Я не знала ни имён этих людей, ни того, как они выглядят, потому что ещё не встретила их. И тревожилась, что место, которое я ищу, существует для других, но не для меня.
Моё странствие во сне началось с ожидания чуда и счастливой удачи где-то впереди, но в долгих бесплодных блужданиях восторг сменился печальной тоской. Наконец я остановилась, когда мне дорогу пересёк волк и заговорил, как говорят животные в сказках и баснях. «Если ты найдёшь то, что ищешь, с чего ты взяла, что оно останется с тобой навсегда, если ничто другое в этом мире не остаётся?»
Я ответила: «Есть одна вещь, которая остаётся, и ты это знаешь. Не лги мне больше». После этого я всё шла и шла сквозь бескрайние колоннады деревьев, шла, пока не проснулась.
— из письма Алиды, 17 апреля 1927 года
Глава тридцать шестая
Во внешнем мире три года после кризиса Герти были отмечены ложным обещанием скорого экономического подъёма и вполне реальной угрозой войны. Япония напала на Китай. В Мюнхене европейские союзники предали Чехословакию, пытаясь умиротворить Гитлера.
В меньшем мире «Брэма» Линетт Роллинс оказалась превосходной управляющей поместьем. Она наняла женщину по имени Леда Центнер на место Виктории Симингтон — главной экономки, — а также молодую женщину, Пегги Пауэлл, чтобы та заняла должность, с которой возвысили саму Линетт. И Леда, и Пегги вписались во вселенную Фэрчайлдов так, словно у них были те же привычки и причуды, что и у их собственных семей. За три года не случилось ничего по-настоящему драматического.
Новый, 1938 год продолжал течь днями такими же спокойными, как воды ручья с едва заметным уклоном. И всё же я всё чаще, без всякой понятной мне причины, предупреждала себя: будь настороже. К середине июня все дети уже отметили очередные дни рождения: Изадоре исполнилось двадцать, Герти — восемнадцать с лишним, Гарри — семнадцать. Два года назад я перестала быть их учительницей — не из-за их возраста, а потому, что все трое стали самоучками, и каждый был одержим предметом, в котором знал больше меня.
В последний понедельник июня вечером вся семья — за вычетом одного, — а также семеро служащих поместья и двое их мужей (Аллен, муж Хармони, и Томми, муж Пегги Пауэлл) сели в заказной автобус, чтобы отправиться из
