«Брэма» в Лос-Анджелес на ужин и особое развлечение. Владелец зала «Паломар» рекламировал его как «самый большой и самый знаменитый танцевальный зал на всём Западном побережье». Там были и ресторан, и бар, и ночной клуб, и танцзал, и концертный зал — всё сразу, с местами на десять тысяч человек. Можно было бы подумать, что ночной клуб напомнит мне о днях в спикизи и вызовет дурные воспоминания, но я, напротив, с нетерпением ждала встречи с легендарным «Паломаром».
Когда мы приехали, наш водитель подвёл автобус к тротуару прямо перед незаконно припаркованным лимузином Cadillac. Из лимузина вышли двое, чтобы встретить нас: Кэри Грант и Кэтрин Хепбёрн. В том году они уже снялись в двух хитах — «Воспитание крошки», вышедшем в феврале, и недавнем «Празднике». Они приехали, потому что дружили с Лореттой и Франклином; но была у них и более высокая цель.
В сумерках громадное здание в испано-колониальном стиле светилось так, будто было сделано из полупрозрачного алебастра, а на вершинах подсвеченных снизу минаретов горели сигнальные огни. Именно здесь в 1935 году оркестр Бенни Гудмена наконец пробил полосу неудач и невыразительных поп-аранжировок и заиграл по-настоящему свинг. Их месячный ангажемент продлили до двух месяцев, и с этого началось их восхождение.
У входа для важных гостей, в стороне от сотен людей, стоявших в очереди за билетами у касс, нас ждали двое внушительных мужчин в костюмах и галстуках — агенты службы Пинкертона, нанятые Франклином. У них были пропуска, предоставленные фэрчайлдовской компании застройщиком-владельцем этого места. Лучшие из людей Пинкертона, каждый не менее грозный на вид, чем бывший чемпион мира в тяжёлом весе Макс Шмелинг, провели нас в «Паломар». Короткое возражение служителей у дверей угасло под взглядами агентов в духе только попробуй — и под внезапным осознанием швейцаров, что мистер Грант и мисс Хепбёрн, уже тогда голливудские особы королевской крови, здесь вместе с нами.
Четыре столика на обсаженной пальмами террасе «Паломара» были отгорожены канатами, отделяя нашу компанию от остальных. У нас был прямой выход к танцполу, который казался размером с футбольное поле, хотя мы приехали сюда не танцевать. Прямо напротив нас, через весь зал, сцену ожидал биг-бэнд, а пока приветственную, но вовсе не горячую музыку играл местный трио. Мавританский декор сочетал в себе и ослепительность, и романтичность освещения. Две трети столиков уже были заняты. Звякали бокалы. Столовые приборы позванивали о фарфор. Смех молодых женщин переливался под арками между колоннами, обрамлявшими танцпол. Я столько лет прожила в некурящем «Брэме», что сигаретная дымка чувствовалась мне гораздо острее, чем тем, кто сам её создавал, но и в ней было что-то экзотическое, усиливавшее мавританское очарование зала.
Хотя я по-прежнему оставалась такой же маленькой, как всегда, я могла доказать, что мне уже двадцать пять, и потому, хоть и редко позволяла себе спиртное, заказала сухой мартини. Герти, которой было всего восемнадцать, умела использовать свою красоту и свою изуродованную руку, чтобы предупредить любые возражения официанта, когда заказала «Грассхоппер» — «и чтобы прыгал как следует». Гарри вполне устраивала Coca-Cola. Будь ему хоть восемьдесят, он всё равно удовольствовался бы колой. Его неослабевающий интерес к военной истории и истории вообще, казалось, наделил его такой степенностью, что даже когда через четыре года он достиг бы законного возраста, опьянение всё равно выглядело бы для него невозможным. Если бы официанты или администрация и стали к кому-нибудь придираться, то прежде всего к шефу Латтуаде: в то время в «Паломаре» строго соблюдали расовый ценз. Застройщик зала сохранял в нём долю собственности и был многим обязан Франклину и Лоретте, поэтому дал нам пропуска для важных гостей, хотя другие управленцы на такое не пошли бы, пока с нами наш Луиджи. Шеф без всякого шума остался бы дома, но не было ни единого шанса, что мы посмотрим выступление Изадоры без её любимого почётного дяди.
Двумя годами раньше, после десятка прослушиваний у калифорнийских оркестров, не давших ей работы, Иззи ещё сильнее возжаждала стать частью джазовой сцены. Она ведь была Фэрчайлд, а Фэрчайлдов отказ подстёгивал не меньше, чем успех вдохновлял. Хотя биг-бэндовый звук захватил всю страну, сердцем сцены оставалось Восточное побережье, где роскошных гостиниц, ночных клубов, танцзалов, курортов и подходящих площадок было больше, чем во всей остальной стране вместе взятой. Десятки оркестров не покидали этой плодородной территории, хотя лучшие гастролировали от побережья до побережья. Северо-Запад дал миру немало хороших музыкантов, но не был вспышечной точкой новых звуков, волновавших всю страну. Проштудировав музыкальные журналы, Иззи в восемнадцать лет собрала вещи и переехала в Сиэтл, где, как говорили, большинство местных оркестров избегали баллад, потому что не могли найти вокалисток уровня всенародных любимиц вроде Дорис Дэй, Джун Кристи или Хелен Форрест. Её взяли в оркестр из десяти музыкантов, у которого были постоянные ангажементы от Сиэтла до Спокана и дальше на юг, до Портленда. Четыре месяца спустя, когда оркестр Томми Дорси гастролировал в Сиэтле, на неё обратил внимание сам Томми. Вскоре она уже пела с Дорси, когда Эдит Райт брала выходной, а в другие вечера исполняла с ней один-два дуэта. Томми, «сентиментальный джентльмен свинга», умел создавать музыкой такие настроения, что его оркестр стал одним из лучших среди всех танцевальных оркестров и, безусловно, лучшим для баллад. Но Эдит имела своё имя на афишах — и заслуженно, — тогда как Изадора проходила лишь как «и также выступает», причём называли её только со сцены; возможности у неё были ограничены.
В тот вечер мы приехали в «Паломар», чтобы увидеть, не станет ли это для Иззи большим прорывом — или хотя бы началом медленного движения к большему. Это было и её первое выступление неподалёку от дома, и мы, все из «Брэма», решили явиться в полном составе, чтобы поддержать нашу девочку. Дома остался только Рафаэль, и мы бы взяли с собой и его, если бы сумели придумать, как замаскировать девяностофунтового пса под бабушку Иззи.
Оркестр Томми Дорси был великим, а оркестр Боба Кросби временами почти дотягивал до великого. Оркестр принадлежал самим музыкантам, а руководил им пианист Гил Бауэрс. Боб, брат Бинга, был обаятельным лидером и певцом. За предыдущий год у них сменился целый ряд девушек-вокалисток, но на эту гастроль Иззи подписали как единственную женщину-певицу.
Раньше в тот же день, между репетициями, мы поговорили с ней по телефону. Она была взволнована, но удивительно собрана. Голос её больше не принадлежал той девушке, что чуть больше года назад уехала из «Брэма» в Сиэтл. Разумеется,
