спины.
– Анархия… – прошептал Деймос.
Его голос дрогнул, надломившись от боли, которую он сейчас разделял со мной.
Во мне не осталось ни сил, ни воли. Я замерла, продолжая судорожно сжимать руку отца и всхлипывать ему в грудь.
Руки Деймоса мягко легли на мои дрожащие плечи, и он бережно оторвал меня от мертвого тела и потянул на себя. И когда он прижал меня к своей груди, остатки моей выдержки рассыпались в прах.
Из груди вырвался задушенный крик. Я уткнулась лицом в его плечо и зашлась в разрушительной истерике. Меня трясло, пальцы вцепились в рубашку Деймоса.
Я плакала молча, судорожно глотая воздух, пропитывая его одежду слезами. Деймос обхватил меня так крепко, словно пытался физически собрать меня из осколков. Одной рукой он прижимал меня к себе, а другой зарылся в мои спутанные волосы, вдавливая мое лицо в изгиб своей шеи. Он прятал меня от мертвых глаз отца, от разрушенного кабинета и от жестокой реальности.
Под моей щекой, сквозь ткань его одежды, гулко и быстро билось его сердце. И оно было единственным звуком, который пробивался сквозь звон в ушах.
Деймос не говорил ни слова, позволив мне беззвучно выплакивать ему свою душу, прощаясь со своим прошлым.
Теперь папа с мамой будут вместе.
30.
Деймос
День спустя
С того момента, как Никандр Палладис умер прямо на руках у Анархии, прошло двадцать восемь часов.
Тяжелая входная дверь захлопнулась, наконец-то отрезая нас от шума дождя, запаха мокрой земли и кучи людей в черном, которые весь день пялились на нас сочувствующими взглядами. Похороны – дерьмовое мероприятие. Особенно такие.
В доме было тихо. Слишком тихо.
Я стянул с шеи галстук, который душил меня последние несколько часов, бросил мокрый пиджак на ближайший стул и посмотрел на Анархию.
Она так и застыла в паре шагов от двери. В этом черном платье она казалась еще мрачнее, чем обычно. Вчера она кричала и плакала до истерики, выплескивая все, что накопилось, а сегодня просто выключилась. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Ни слез, ни слов. Она стояла посреди огромного пустого холла и смотрела куда-то сквозь стену абсолютно пустым взглядом.
И меня от этого зрелища просто выворачивало наизнанку.
Я привык к другой Анархии. Острой на язык, упрямой и злой. Привык, что она вечно со мной спорит, закатывает глаза или пытается доказать, что самая умная. Мне нравился этот огонь. А сейчас она выглядела как сломанная игрушка. И это было паршиво. Настолько паршиво, что внутри все разрывалось.
Я ненавидел чувствовать себя бесполезным в этот момент.
Обычно все проблемы в моей семье легко решались. По шелчку пальцев. Хватало простого слова, чтобы люди расшевелились и побежали выполнять твои прихоти. Прислуга приносила вкусности, охрана ломала ноги недоброжелателям или обидчикам. Все просто. Понятно.
Но что, черт возьми, делать с этим?
Как выбить дурь из горя? Кому набить лицо, чтобы ей стало хоть немного легче? От того, что я просто стою здесь и ничем не могу помочь, хотелось пробить кулаком стену.
Анархия наконец моргнула, словно очнувшись, и попыталась сделать шаг к лестнице. Но каблук скользнул по мрамору, и ее колени вдруг подогнулись.
Я шагнул к ней быстрее, чем успел подумать, и подхватил под руки, не дав упасть.
– Держу, – выдохнул я, перехватывая ее покрепче.
Она обмякла, вся ее прежняя сила словно просто покинула ее тело. Я осел прямо на нижнюю ступеньку лестницы, утягивая Анархию за собой. Она сползла рядом и уткнулась лбом мне в плечо. И дышала так тяжело, будто каждый вдох давался ей с трудом.
Я сидел на холодном мраморе, машинально гладил ее по спине и чувствовал, как внутри все закипает от бессильной злости. На самого себя.
– Я должен был что-то сделать.
Анархия слабо мотнула головой:
– Не начинай, Деймос…
– Нет, давай называть вещи своими именами. – Вся та дрянь, которую я держал в себе эти сутки, пока занимался похоронами и делал вид, что все под контролем, рвалась наружу. – Я оказался бесполезным куском дерьма. Когда я не нашел Инес дома, то смертельно испугался. И поехал за ней. Ни о чем не думая. Не до конца понимая, что из меня хреновый спасатель. На месте меня просто скрутили, как щенка, и заткнули рот. Связали, швырнули в тачку, и все, что я мог – это валяться. А затем смотреть и дергаться. Смотреть, как ты заслоняешь меня собой, смотреть, как начинается перестрелка.
Она оторвалась от моего плеча. Подняла лицо, и в ее пустых глазах появилось хоть какое-то осмысленное выражение. Усталость пополам с раздражением.
– Это делает тебя храбрым, а не бесполезным, Деймос. То, что невзирая на опасность, ты сломя голову поехал спасать сестру.
– И что мне это дало? Что это нам дало?
– Их было больше. И они были вооружены. – Ее голос скрипел от сухости. – Если бы ты рыпнулся, они бы всадили пулю в тебя.
– Значит, я должен был сдохнуть! – не выдержал я. Но тут же осекся, почувствовав, как она вздрогнула.
Черт.
Я с шумом выдохнул, запрокинул голову и потер лицо свободной рукой, пытаясь успокоиться.
– Прости… Просто я ненавижу себя в такие моменты. Сейчас я смотрю на тебя, вижу, как тебя кроет, и мне от этого очень больно. Мне никогда не было так больно, как сейчас. Но я не понимаю, как это все исправить. Какая от меня вообще польза?
Анархия просто смотрела на меня несколько секунд, а потом медленно подалась вперед и снова прижалась ко мне, обхватив руками.
– Ты не сможешь это исправить, – глухо сказала она куда-то мне в рубашку. – Иногда просто нужно перестать пытаться спасти всех… Но ты не бесполезный. И ты здесь. Для меня сейчас… этого достаточно. Так что просто заткнись и посиди со мной.
Я сжал челюсти и крепче обнял ее, утыкаясь подбородком в ее макушку.
Я послушался. Впервые, наверное, за все время нашего сумасшедшего знакомства, просто заткнулся и сделал ровно то, о чем она просила.
Мы сидели на холодных ступенях внезапно вымершего дома, в котором она провела свое детство.
