его сердце колотится.
— Ты боишься? — спросила она в одну из ночей.
— Боюсь, — ответил он. — Не за себя. За тебя.
— Я не боюсь, — сказала она. — Я боюсь потерять тебя.
Он молчал. Потом сказал:
— Никогда не думал, что скажу это, но... ты — единственное, что у меня есть.
— У тебя есть карьера, — горько сказала она.
— Карьера — это пыль. Она не согреет ночью.
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.
— Почему ты не можешь сказать мне это днем? За столом? При свете?
— Не умею, — ответил он. — Не знаю как.
— А ночью умеешь?
— Ночью легче. Ночью нет масок.
Она поцеловала его — впервые не в ответ, а сама. Не страстно, а нежно, почти робко.
— Останься, — сказала она. — Не уходи сегодня.
— Я никуда не уйду.
Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и говорили — впервые так откровенно.
— Расскажи мне о себе, — попросила она. — Не как дипломат. Как человек.
— Нечего рассказывать, — ответил он. — Отец — заговорщик. Мать умерла рано. Я вырос в тени позора. Карьера стала моим спасением.
— А я? — спросила она. — Я стала твоим наказанием?
— Ты стала моей женой, — сказал он. — И я не жалею.
— Даже после всего?
— Даже после всего.
Он поцеловал ее в лоб.
— Расскажи ты, — попросил он. — Что ты чувствовала, когда тебя отправили в имение?
— Стыд, — ответила она. — И злость. И страх, что больше никогда не вернусь.
— А когда вышла за меня?
— Отчаяние. И... надежду.
— Надежду на что?
— Что ты окажешься не таким, как я думала.
— И как я оказался?
— Другим, — сказала она. — Лучше.
Он не ответил. Только прижал ее крепче.
В ту ночь они занимались любовью не как раньше — не яростно, не молча. Медленно, нежно, почти благоговейно. Он целовал каждый сантиметр ее тела, она гладила его спину, его плечи. Они смотрели в глаза друг другу, и впервые за все время не было ни масок, ни стен.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Чего?
— Что это кончится. Что мы не успеем.
— Не говори так, — сказал он. — Мы успеем. Мы будем жить.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она заснула у него на груди. Он не спал, смотрел в потолок и думал о том, что война — это всегда смерть. И никто не знает, кто будет следующим.
Но сейчас, в эту минуту, она была с ним. И он был с ней.
Этого было достаточно.
Глава 21. Восстание
Константинополь, весна 1821 года.
Это случилось внезапно. Как гром среди ясного неба.
Утро выдалось теплым, почти летним. Босфор искрился под солнцем, чайки кричали над водой, и с минаретов доносился призыв муэдзина — протяжный, печальный. Анастасия любила этот час — когда город только просыпался, когда воздух был еще свежим и пахло морем, разогретой сосной и кофе с кардамоном.
Она гуляла почти каждый день в сопровождении слуги — молчаливого грека по имени Михаил, который держался на почтительном расстоянии, но всегда был рядом. Сегодня она свернула в узкую улочку Перы и направилась к небольшой греческой церкви, которую приметила еще месяц назад. Ей нравилась ее тишина, запах ладана, старые иконы с потускневшими окладами. Здесь, вдали от России, ей хотелось иногда заходить под своды храма — чтобы поставить свечу, постоять в тишине, вспомнить мать и отца.
— Ждите здесь, — сказала она Михаилу и вошла внутрь.
В церкви было пусто и сумрачно. Солнечные лучи пробивались сквозь узкие окна, высвечивая танцующие пылинки. Старый священник в черной рясе, с длинной седой бородой, что-то шептал перед алтарем, не оборачиваясь. Анастасия подошла к иконе Богородицы, поставила свечу в железный подсвечник — воск капнул на пальцы, горячо и липко. Она закрыла глаза, прошептала короткую молитву: «За тех, кто в море, за тех, кто в пути, за мужа моего...»
И в этот момент снаружи раздались крики.
Сначала она не поняла. Подумала — ссора на рынке, обычное дело. Но крики становились громче, к ним примешивались звуки выстрелов, звон разбиваемых стекол, лошадиный топот. Священник вздрогнул, обернулся — его лицо было белым как мел.
— Уходите, госпожа, — сказал он по-гречески, крестясь. — Быстро.
Анастасия выбежала на улицу.
Город горел. Вернее, горела улица — три дома были охвачены пламенем, черный дым поднимался к небу, заслоняя солнце. Люди бежали — женщины с детьми на руках, старики, торговцы, бросающие лотки с фруктами и тканями. В воздухе пахло дымом, кровью и жженой шерстью. Где-то плакал ребенок, где-то кричали на турецком: «Убивай гяуров! Режь христиан!»
— Что случилось? — спросила Анастасия у Михаила. Слуга стоял бледный, с расширенными глазами, сжимая в руке подобранную с земли дубину.
— Восстание, графиня. Греки подняли знамя в Дунайских княжествах. Султан приказал резать всех греков в городе. Началось.
Она не успела испугаться. В этот момент толпа завернула за угол — человек тридцать, с ножами, ятаганами, дубинами, некоторые с факелами. Они набросились на старика в черной одежде, который пытался укрыться в подворотне. Священник. Тот самый. Он упал, они продолжали бить его — удары сыпались градом, с глухим, страшным звуком.
— Надо уходить, — Михаил схватил ее за руку и потащил за собой.
Они побежали. Анастасия не знала, куда. Она просто двигалась за слугой, который лавировал между домами, сворачивал в переулки, перепрыгивал через разбитые ящики и трупы. Но толпа нарастала, и их заметили.
— Гяурка! — крикнул кто-то по-турецки. — Христианка! Держи ее!
Они бросились за ними. Михаил закричал, пытаясь загородить ее собой, размахивая дубиной, — но его отбросили в сторону, и он упал, схватившись за голову. Анастасия побежала одна — вверх по узкой, мощенной булыжником улочке, спотыкаясь о камни, цепляясь платьем за острые края стен. Ее прическа развалилась, темные волосы рассыпались по плечам, сердце колотилось где-то в горле, ноги стали ватными.
— Помогите! — крикнула она по-французски, потом по-русски. — На помощь!
Никто не отзывался. Двери домов были заперты, ставни закрыты. Жители прятались, боясь высунуть нос.
Впереди оказался тупик — глухая стена, сложенная из грубого камня, поросшая плющом. Анастасия замерла, прижалась спиной к стене, сжала в кулаке маленький крестик на шее. Преследователи приближались — четверо, с ножами и кривыми ятаганами. Их лица были перекошены ненавистью и азартом, одежда пропитана дымом и потом. Один из них, молодой, с черной бородой, скалился, обнажая желтые зубы.
— Аллаху акбар, — прохрипел он, занося нож.
«Это конец», — подумала Анастасия.
А в это время в русском посольстве Алексей разбирал утреннюю почту. За окном было тихо — только крики чаек и далекий звон колоколов. Он уже собрался отложить перо, когда снаружи
