Немного успокоившись, Габриэлла развернула полученное сегодня утром послание и прочитала вслух:
«Дорогая моя! Поход наш, видимо, подошел к концу. Рыцарское войско тает на глазах. Уже нет в живых многих достойных воинов, а смерть и не думает отступать. Наш славный король на смертном одре, и наследника престола мучает та же болезнь. Ваш покорный слуга второй день чувствует слабость, а жар испепеляет его бренное тело.
Не знаю, суждено ли нам встретиться вновь, моя госпожа. Но знайте, что я не желаю, чтобы вы до конца своих дней оплакивали меня или посвятили себя Господу, лишившись земного владыки. Во Франции много достойных рыцарей, которые рады будут назвать вас своей женой. Выходите вновь замуж и будьте счастливы. Долгие вам лета, моя госпожа. Ваш Жирард».
Прочитав еще раз письмо, Габриэлла задумалась. Что-то странно знакомое прозвучало в этом послании. Странно было и то, что Жирард уже давно не обращался к ней на «вы», а вот знакомо… Она могла поклясться на Библии, что второй абзац письма до боли ей знаком! «То таинственное письмо!» – вспомнила девушка и, подбежав к сундуку, вынула оттуда шкатулку. Открыв ее ключом, с которым не расставалась ни днем, ни ночью, Габриэлла достала первое послание Жирарда, полученное из рук дяди. «Так и есть!». Последний абзац этого загадочного письма повторял слово в слово новое послание мужа. А ведь именно эта часть письма и насторожила девушку. Жирард, горячо любивший свою жену, поклявшийся у алтаря в вечной любви и пообещавший вернуться как можно скорее, вдруг, ни с того ни с сего, всеми силами пытается подтолкнуть ее к мысли о новом замужестве! Бросив на пол письмо, девушка лихорадочно зашагала по комнате. «Здесь что-то не так, здесь что-то не так! – крутилось у нее в голове. – Медальон!»
Габриэлла быстрым движением сняла его с шеи и, взяв в руки, открыла. Он был пуст! Девушка охнула и села на край кровати. Ситуация становилась еще более загадочной. Зачем Жирард прислал ей медальон? Почему, прежде чем отослать его, он вынул его содержимое?
Накинув на себя плащ, она вышла из комнаты. Как Буффон и обещал, у дверей дежурили два хорошо вооруженных воина. Увидев их, Габриэлла заколебалась.
– Найди Буффона и скажи, что я приказываю привести ко мне пилигрима, которого мы встретили у ворот сегодня утром. Немедленно!
Громыхая доспехами, один из рыцарей поторопился исполнить поручение госпожи. Девушка тем временем вернулась в комнату и принялась ожидать слугу и странника, сгорая от нетерпения. Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она услышала стук в дверь. Резко повернувшись в сторону двери, она увидела Буффона. Но он был один.
– Где странник? – властным голосом задала вопрос Габриэлла.
– Простите, госпожа, но он исчез!
Всех ожидает одна и та же ночь…
А в это время крестоносцы столкнулись с более страшным врагом, чем даже сила и хитрость мусульман. Палящее беспощадное африканское солнце, отсутствие качественной пищи и свежей воды стали причиной страшной эпидемии, которая теперь косила ряды доблестных воинов. Болезнь не щадила никого: ни бедных, ни богатых, ни знатных господ, ни простолюдинов.
В начале августа одним из самых первых в лагере, умер второй сын Людовика, Иоанн Тристан. Измученный нелегкими походными условиями, Тристан буквально сгорел за два дня. Вслед за ним один за другим жертвами страшной болезни стали графы Вандомские, де ла Марш и Монморанси…
С каждым днем жертв кишечной лихорадки становилось все больше и больше. Люди умирали не от ран на поле боя, а от острой боли в животе, озноба и сильного жара. Потрескавшимися губами они проклинали сарацинов, участивших набеги на лагерь под покровом ночи, безжалостное солнце и ненавистную жару и одновременно молили Господа о пощаде и спасении души.
А жара не только не спадала, а, наоборот, усиливалась, не давая бедным людям ни дня передышки. Воспользовавшись неприспособленностью европейцев к здешним погодным условиям и разразившейся в лагере эпидемией, мусульмане с каждым разом совершали все более решительные набеги. Теперь они уже не дожидались ночи, а нападали средь бела дня. Но мужество людей, в жилах которых текла кровь великих завоевателей, пока не было сломлено. Более того, желая поскорее вырваться из этого гиблого места, они жаждали сражений. Но Людовик, ожидавший Карла Сицилийского с его войском, все медлил. Поэтому крестоносцам ничего не оставалось, как только отбивать набеги сарацинов… и терпеливо ждать. Однако, когда через несколько дней после смерти сына короля, умер епископ Рудольф из Альбано, сопровождавший крестоносцев папский легат, по лагерю пронесся слух о каре небесной: Господь якобы наказывает их за промедление и излишнюю осторожность.
После смерти епископа эпидемия кишечной лихорадки или, как ее называли сами крестоносцы, чумы, начала набирать обороты. Люди теперь умирали десятками. Возможности хоронить каждого умершего в отдельности не было, и трупы начали просто сваливать в общие ямы. Все это выглядело так удручающе и мрачно, что неудивительно, что настроение и дисциплина в лагере с каждым днем становились все хуже и хуже. Благочестивый король, верный своему долгу, невзирая на запреты и протесты лекаря, все эти дни был рядом со своими подданными и всячески старался поднять боевой дух крестоносцев. Но вскоре случилась новая беда. Несмотря на все меры предосторожности, Людовик заболел сам. Даже до начала похода физическая немощь короля была так велика, что он не мог самостоятельно сесть на лошадь и ехать верхом, так что многие из его приближенных пытались отговорить его от принятия креста. Суровые условия похода и жизни в лагере, бесконечная жара, а далее – смерть сына и людей из ближайшего окружения нанесли непоправимый вред его здоровью, окончательно подорвав его. Только взглянув на состояние короля, нетрудно было предположить исход его болезни, которая к тому же стремительно прогрессировала. Король чувствовал жар в теле и сильную ноющую боль в животе при общей слабости. Жирард, который любил Людовика, как родного отца, был безутешен. Все дни напролет он не отходил от короля, всячески ухаживая за ним, подбадривая и опекая. Монарх с благодарностью принимал заботу названого сына, но, увы, все усилия, направленные на спасение его жизни, оказались тщетными. Ослабевший король через несколько дней после начала болезни сам почувствовал приближение смерти. Он попросил положить его на ложе и позвать священника. Затем, зная, что накануне Филипп слег с приступом малярии, осложненной признаками той же болезни, что и у него, король попросил Жирарда написать под диктовку письмо с наказом своему сыну и наследнику. Это было мудрое, доброе и теплое послание. В нем содержались не только наставления и увещевания, но и были выражены отцовские чувства, которые никогда так явно не выказывались королем в прошлом. Повелев неустанно соблюдать все его указания, король дрожащей рукой подписал послание в присутствии многочисленных свидетелей, после чего приказал всем уйти, кроме Жирарда и священника.
