оформление опекунства над несовершеннолетней будет сопряжено с определёнными процессуальными затруднениями. Рекомендуем добиться от отца ясности в данном вопросе или предоставить иные, предусмотренные законом основания для установления опеки…»
Воздух вырвался из её лёгких коротким беззвучным выдохом. Тьма вокруг внезапно стала гуще, а тишина – оглушительней.
Варя перечла строчки ещё раз, чтобы убедиться, что в её руки попало не простое личное письмо. Это был юридический ответ на чей-то конкретный, отчаянный запрос. Кто-то обращался к адвокату, пытаясь выяснить, как можно оформить опекунство. И делал он это в условиях, когда завещание отца, судя по всему, его исключало.
Варя задохнулась от нахлынувших подозрений.
Жорж?!
Если так, то он не просто тосковал в Париже и писал нежные письма. Георгий Михайлович Голицын вёл незримую и методичную юридическую войну, пытаясь вернуть себе то, что считал своим по праву: положение наследника, контроль над состоянием, власть над судьбой сестры. Аглая, с её гаданием и смертью, финансовые тени отца – всё это являло собой театр ужасов, чтобы скрыть куда более прозаичную и жестокую борьбу за наследство.
Ошеломлённая открытием, Варя вскинула голову. Ей захотелось поскорее выбраться отсюда и поделиться своей находкой с Германом, но тут её взгляд наткнулся на предмет, заставивший сердце заколотиться в груди быстрее.
Прямо у чёрного хода в тёмном закутке за открытой дверью рядком стояли простые деревянные вешалки, между которыми ютились вбитые в стену крючки для одежды. Здесь в беспорядке висела уличная одежда прислуги: грубые ватники, поношенные тулупы с вылезшей шерстью, несколько облезлых шапок-ушанок. И среди этого тёмного, бесформенного тряпья с дурным запахом словно белая ворона выделялось длинное пальто из тонкого, благородного драпа.
Даже в скупом свете, падающем из окошка, Воронцова приметила главное: отложной воротник и широкие лацканы, отделанные бархатом насыщенного синего цвета.
Варя, забыв об осторожности, сделала шаг вперёд и дотронулась до ткани. Драп был плотным, дорогим, отлично державшим форму. Подкладка скользнула под пальцами – шёлк, а не дешёвый сатин.
Не просто пальто, а вещь из гардероба барина, заботливо сшитая у лучшего портного. Оно висело здесь, среди ватников, как самая дерзкая насмешка из всех возможных.
Догадка мгновенно превратилась в уверенность.
«Лакей» не просто был образован и говорил как дворянин. Он имел доступ к личным вещам князя. Или же заказал себе безупречную копию. Но зачем? Ответ был один: чтобы сыграть свою роль. Роль «тени отца», которая должна была посеять панику, подтвердить проклятие и, возможно, отвлечь внимание от чего-то другого. От подготовки к чему-то более важному.
Воронцова сочла пальто звеном, которое связывало призрака в коридоре с бородатым мужчиной у печки. Это внезапное жгучее предположение заставило Варю резко обернуться к двери кухоньки.
– Mon Dieu, – произнесла она одними губами. – Неужели Жорж вовсе не в Париже?
Что, если он здесь, под самой крышей отцовского дома, и все эти дни скрывался под личиной грубого работника?
Но почти сразу же здравый смысл возопил: немыслимо! Слуги, старый Фёдор, экономка Анфиса – разве могли они не узнать молодого барина, даже с бородой и в бедной одежде? И сам князь… отец бы почуял родную кровь за версту, даже в переодетом сыне. Да и Аглая, такая спокойная, почему она не сообщила Венере о том, что брат вернулся? Ведь если так, она наверняка бы узнала первой. Или…
…за это Жорж и убил бедную девушку?
Ей нужно было убедиться. Сейчас.
Почти бегом Варя возвратилась в кухню, но помещение было пусто. Лишь керосиновая лампа по-прежнему чадила на столе, отбрасывая на стены пляшущие тени. В печке уже не пылал огонь. За прикрытой заслонкой лишь тлела серая зола, из которой торчали тёмные, хрупкие ошмётки почерневшей бумаги. Они будто складывались в причудливый мёртвый букет. Воздух был едок от гари.
Мужчина исчез, пока она читала письмо. Растворился в лабиринте служебных ходов, будто и не было его.
Осознание того, сколько времени она провела вне бального зала, обрушилось на Воронцову со свинцовой тяжестью. Марья Андреевна наверняка хватилась её, а Герман Борисович начал беспокоиться. Каждая секунда здесь грозила скандалом.
Уже на бегу Варя сунула драгоценный обрывок письма за корсаж. Холодная бумага неприятно щекотала кожу, но была надёжно спрятана. Она бросила последний взгляд на пустую кухню, на вешалку с синим пальто и побежала к служебной лестнице на второй этаж.
Воронцова почти взлетела по ступеням. Цель её была проста: как можно скорее попасть в их с Эмилией комнату, привести себя в порядок и спуститься в зал. Даже если её обнаружат в спальне одну, это будет легче объяснить, чем долгое шатание по чужому дому.
Однако Варю ожидал новый сюрприз.
Не успела она проделать и половину пути по коридору второго этажа, как увидела выходящую из их гостевой комнаты Ирецкую.
Глава 13
Всё замерло. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.
Взгляд классной дамы мгновенно остановился на ней, наливаясь ледяным возмущением. Он скользнул по Вариному лицу, по её платью, задержался на чуть взъерошенных волосах и на едва заметных серых пятнышках пыли на подоле сиреневого муара.
– Варвара Николаевна, – тихое обращение ударило хлёстко и точно в цель. Ирецкая не повышала голос – это было бы вульгарно. Она умела вкладывать в каждую букву всю мощь своего негодования. – Потрудитесь объясниться, пожалуйста. Весь дом в смятении, гости в панике, ваши подруги в трепете, а вы… где вы изволили пропадать? И в каком, позвольте полюбопытствовать, виде?
Её глаза сузились, выискивая малейшую ложь.
Варя почувствовала, как холодок от письма за корсажем смешивается с новым, липким страхом. Внезапно она очутилась на страшном суде, и судья был воистину беспощаден. Теперь всё зависело от её способности сыграть свою роль лучше, чем «лакей» у печки.
Она опустила глаза, сделав виноватое лицо.
– Pardon, c'est tellement stupide de ma part[30], – начала она, запинаясь от смущения. – Во время всей этой суматохи я, кажется, испачкала перчатки. Совсем неловко вышло. Я хотела незаметно сбегать за запасными, но в прихожей ни одной горничной. Куда же все подевались? Я попыталась отыскать прачечную или кладовую сама и… – Она дёрнула плечами, изображая полное отчаяние: – Я совершенно заблудилась. Кажется, даже в какой-то угольный чулан заглянула, а прачечную так и не нашла. У Михаила Александровича не дом, а настоящий лабиринт.
Она умолкла и демонстративно показала Ирецкой раскрытые ладони: перчатки были лишь самую малость пыльными после всех её злоключений. Однако Воронцова упрямо продолжала изображать неловкое смущение.
– Сильно заметно, что они грязные, Марья Андреевна? – виноватым голосом спросила Воронцова.
Ирецкая молчала несколько секунд. Её взгляд
