Эшвуд - Ева Деверо

Уэксмур с кряхтением толкает двойные двери.

— Идёмте. Поедите. Выглядите как призраки.

Столовая длинная и узкая, освещена двумя огромными канделябрами, подвешенными на цепях сверху. Стол уже накрыт — не официально, а с практичным излишеством охотничьего домика: жареная утка, копчёная рыба, тёмный хлеб, твёрдый сыр и парящая супница с рагу из корнеплодов. Несколько графинов с красным вином и светлыми спиртными выстроились на серванте, как стражи пороков.

— Я думала, пираты пьют ром, — говорит Кэтрин, садясь.

Уэксмур смеётся.

— Ром — для тёплой погоды и более грязных грехов. Это война. Тебе понадобится злачный напиток.

Габриэль бормочет что-то о том, что ему нужна ванна больше, чем еда, но всё равно садится. Его сюртук всё ещё мокрый и оставляет следы на скамье.

Я стою мгновение, взгляд скользит по столу, затем отодвигаю стул для Кэтрин и сажусь напротив неё.

Уэксмур наклоняет кубок в её сторону.

— Скажите мне, Ваша Светлость — у Вас все вечеринки заканчиваются монстрами и бурями?

— Только запоминающиеся.

Это вызывает усмешку Габриэля.

Я не улыбаюсь.

Уэксмур смотрит на меня.

— Ради бога, Эшвуд, ты не изменился. Выглядишь так, будто собираешься читать проповедь об отчаянии.

— Дай мне перо — и я прочитаю.

— Всё тот же ублюдок с комплексом мученика. Помнишь Сент-Джайлз?

— Без особой нежности.

Габриэль поднимает бровь.

— Это будет трагическая университетская история? Я не в настроении для таких мелочей.

— Нет, — говорит Уэксмур. — Хуже. Теология. Клянусь, Эшвуд однажды спорил, что можно вызвать ангелов, если прочитать Никейский символ веры задом наперёд на латыни.

— Ничего подобного я не говорил, — бормочу я. — Какая нелепая мысль.

— Ты намекал.

— Я намекал, что студенты-теологи — дураки со свечами.

— Та же разница.

Уэксмур опрокидывает виски и усмехается.

Кэтрин смотрит на него с лёгкой улыбкой в уголках губ.

— А кем были Вы, герцог Уэксмур?

— Пиратом в изгнании, — плавно говорит он. — Или, по крайней мере, ублюдком в чужом сюртуке.

Я усмехаюсь воспоминанию.

— Ты носил эту штуку, пока она не рассыпалась. Джентльмен, как же!

— Это была единственная шерсть, что у меня была той зимой.

Ветер скрипит оконными стёклами и моя улыбка меркнет.

То было трудное время для Эмброуза.

У него не было друзей — только враги и осуждение.

Габриэль прочищает горло и снова наполняет свой бокал.

— Если мы не умрём завтра, напомните мне сжечь тот сюртук в символическом костре.

— Я уже сжёг, — отвечаю я.

Уэксмур фыркает в напиток.

— Сжёг. Нашёл рукав в моём камине весной. Оставил записку: «Обзаведись настоящим титулом».

Я усмехаюсь про себя.

Он заслужил, ублюдок.

Кэтрин поднимает бровь.

— И Вы обзавелись?

— Нет, — говорит он, поднимая бокал. — Но я всё равно его унаследовал.

— Что ж, — говорит Габриэль. — По крайней мере, не сюртук.

Они пьют за это.

Даже я.

Наконец, Кэтрин говорит:

— Что, если всё это не имеет значения?

Три лица поворачиваются к ней.

Она продолжает тихо:

— Что, если мы будем жечь леса и рубить великанов, а они всё равно будут приходить? Что, если тварь в амбаре была только первой?

Отвечает Уэксмур.

— Тогда мы пьём сейчас, — говорит он с широкой улыбкой, — и сделаем так, чтобы следующие умерли с нашими мечами в их сердцах. — Уэксмур ухмыляется шире. — Когда пришло известие, что я должен принять герцогство, я смеялся. Море было моим домом гораздо дольше, чем любой замок. Но вот я здесь — задрапированный в бархат и ложь.

— Но Вы здесь, сейчас, — отвечает Кэтрин. — Это точно. Определённость — это суть жизни, Ваша Светлость.

Взгляд Уэксмура перескакивает на Кэтрин.

— Выбирает ли ублюдок-пират? Нет. Мы выживаем. Мы сражаемся. А иногда мы правим землями вместо волн. Ни в чём нет определённости, моя дорогая. Даже в этом герцогстве.

Кэтрин спокойна под этой мягкостью.

— Вы теперь другой человек, Уэксмур. От того, кто когда-то проклинал университетские залы, до герцога, который носит собственные цепи. Даже Вы должны это признать.

Он фыркает.

— Цепи? Единственные цепи, которые я ношу — те, что сам себе выковал. И море научило меня их разрывать.

Я вставляю:

— Тогда ты был безрассуден. И сейчас безрассуден.

Уэксмур смеётся, качая головой.

— Дориан, ты всегда был набожным дураком. Мне всё равно, вот что ты забываешь.

Габриэль поднимает бокал.

— За пиратов, принцев и невозможные союзы, которые они заключают.

Уэксмур звенит своей флягой о бокал Габриэля.

— Да приберёт нас всех дьявол, если мы не доживём до рассвета.

КЭТРИН

Меня не должно быть здесь.

Не в коридоре. Не под аркой каменной ниши у военной комнаты. Но я не могу удержаться. Я стою в тени, вне поля зрения, и слушаю. Но я должна задать себе самый насущный вопрос.

Откуда Уэксмур так много знает?

Почему он так много знает?

Должно быть, у него есть секреты.

Те, что хранит Дориан.

Голоса доносятся до меня.

— Они направляются не к замку, — говорит Габриэль. — Если карта верна, они поворачивают на юг. След нашли не в нескольких метрах от просеки. Тем путём, которым мы шли изначально.

Голос Дориана:

— Город Эшвуд?

— Я не уверен. Но у нас нет времени спорить. Если мы собираемся их перехватить, нужно сейчас.

Пауза. Затем говорит Уэксмур.

— А если ты ошибаешься?

— Так или иначе, мы должны выезжать. Собирайте своих сыщиков, лорд Габриэль. Выезжаем в течение часа.

Затем сапоги двигаются. Снимают сюртуки. Скрип стула.

Габриэль бормочет:

— Даже пописать спокойно не могу — всё время кто-то смотрит.

Я отступаю прежде, чем дверь открывается, скользя в тени за колонной. Мужчины выходят — мрачные и заострённые, как рыцари, идущие на казнь. Дориан последний.

Он видит меня.

Останавливается.

Не говорит сразу.

Я выдавливаю улыбку.

— Идёшь на войну, не попрощавшись?

— Не хотел тебя будить, — говорит он.

— Я не спала.

— Знаю.

Его сюртук уже застёгнут, высокий воротник. Он выглядит… усталым.

— Думаешь, ты вернёшься? — спрашиваю я.

— Должен. Лес ещё не укрощён. Я должен закончить то, что начал. Это мой крест.

— Это не ответ.

Он колеблется. Затем закрывает расстояние между нами четырьмя шагами.

— Ты останешься здесь. Выживешь. Не следуй за мной.

Я вздёргиваю подбородок.

— Ты знаешь, что я не пообещаю этого.

Проходит долгое мгновение. Затем он протягивает руку и убирает выбившуюся прядь волос за моё ухо. Прикосновение безумно мягкое.

Я ненавижу его за это.

Мне хочется кричать и стучать кулаками.

Кипя от злости, я отворачиваюсь.

— Кэтрин, — предупреждает он.

— Да?

— Я уезжаю.

— Я слышала.

— Ты остаёшься.

Это заставляет меня повернуться.

— Как бы не так.