первого почтового двора Малкольм оставил ее в экипаже одну, и больше Дафна его не видела. Она не знала, как далеко они проехали, но видела сквозь царапины в краске на окне, что небо потемнело. В это время года солнце полностью скрывалось за горизонтом значительно позже девяти, а это значило, что они в пути уже по меньшей мере десять часов. Куда он ее везет? В Уиттон-парк? Если так, то осталось совсем немного, но ведь ему наверняка придется снова поменять лошадей, иначе…
Видавшая виды карета дернулась в последний раз и наконец остановилась. Дафна попыталась выпрямиться и с трудом подавила крик от боли в руках. Послышались мужские голоса, а потом звук приближающихся шагов и скрип открываемой дверцы.
— Привет, дорогая, еще не спишь?
Малкольм поднял фонарь, бросив отсвет внутрь кареты и озарив собственное раскрасневшееся возбужденное лицо.
Дафна отшатнулась от света и уткнулась лицом себе в плечо, не удостоив его ответом.
— Приехали, миленькая. — Короткие толстые пальцы Малкольма вцепились в ее связанные запястья и дернули так, что Дафне пришлось сжать зубы, чтобы сдержать крик. Узел не поддался, и он досадливо выругался. — Эй, кто-нибудь, идите сюда и помогите. — Язык у него заплетался, как у пьяного.
Один из ее похитителей забрался в экипаж, старательно избегая на нее смотреть, и разрезал веревку, которой она была привязана.
Малкольм поднял нож:
— А теперь, милейшая кузина, не делай глупостей. Бежать некуда, даже если сможешь вырваться. Веди себя хорошо, и, может быть, я ненадолго оставлю тебя одну, наверняка есть свои женские дела.
Когда кровь наконец прилила к рукам, Дафна чуть не разрыдалась.
Ее порадовало, что и Малкольм выглядел совсем разбитым. Она подозревала, что им всем понадобится несколько часов сна и отдыха, прежде чем соберутся с силами, чтобы перейти к следующему шагу, каким бы он ни был. А вот она уже несколько часов поспала, и ей требовалось только немного времени, чтобы унялась острая боль в руках.
Малкольм грубо схватил ее за руку и потащил к небольшому домику с соломенной крышей, который прятался неподалеку за раскидистыми дубами (местные прозвали их суссекской травой). Все оконные проемы были забиты досками, и выглядела лачуга совершенно нежилой, если бы не свет, просачивающийся в щели между досками.
Тот из похитителей, что покрупнее, заколотил в дверь, а Малкольм крикнул:
— Это Гастингс!
Долгое время из-за деревянной двери доносилось лишь шарканье и бормотание, но в конце концов она распахнулась внутрь.
Дафна попятилась, но Малкольм держал ее за локоть железной хваткой, словно был… напуган.
И неудивительно: лицо того, кто стоял в дверном проеме, не предвещало ничего хорошего. Нет, оно не было изуродованным или слишком непривлекательным от природы, но его черты исказила такая гримаса презрения, ненависти и гнева, что кровь стыла в жилах.
Мужчина был высокий и крепкий, настоящий великан, а судя по красному лицу и одежде — моряк. Он прищурился, бесцеремонно оглядел ее с ног до головы, а когда посмотрел на Малкольма, его взгляд стал еще более жестким. Очевидно, ее кузен совсем идиот, если не боится этого человека.
— О, никак малыш Гастингс! Сколько лет, сколько зим! — По-английски он говорил как-то странно, словно ему был привычнее другой язык. Он усмехнулся и взглянул на Дафну. — Что ты мне притащил? Это не похоже на деньги, барчук. Решил откупиться потаскухой? — Он грубо рассмеялся, словно залаял. — Боюсь, ты не учел моих вкусов, дружок.
Дафна аж оторопела: в этих словах было столько омерзения, что даже совсем лишенный мозгов не мог этого не почувствовать. Малкольм смог и даже весело воскликнул, словно приветствовал старого школьного приятеля:
— Привет, старина! Ты не поверишь, кого я тебе привез, капитан: это дороже любых денег.
— Да? Ну-ну…
Хозяин хибары отступил в сторону, и Малкольм втолкнул Дафну внутрь.
В грязной каморке сидел еще один тип, но тот казался скорее скучающим, чем опасным. Окинув вошедших ленивым равнодушным взглядом, он уставился на того, кто открыл им дверь, а потом оба посмотрели на ничего не подозревавшего Малкольма так, будто собирались содрать с него кожу.
Малкольм театральным жестом повел рукой.
— Мой дорогой друг, капитан Калитен… — Он рывком подтащил Дафну к себе и, дернув вниз, заставил присесть в реверансе. — Позволь представить тебе женщину Одноглазого Стендиша!
Дафна едва удержалась, чтобы не рвануть прочь, когда оба мужчины посмотрели на нее с нездоровым интересом.
Калитен подошел ближе и впился в нее взглядом. Расстояние между ними было столь малым, что Дафна могла чувствовать его запах: мыла, бренди и чего-то прогорклого. Ее затошнило.
— Потаскуха Стендиша, вот как? — Он поднял бровь и окинул ее грудь взглядом, прежде чем повернуться к Малкольму. — И что с того?
Его голос прозвучал как удар бича, и Малкольм аж поперхнулся.
— У Стендиша их полно, — усмехнулся Калитен, повернувшись к Дафне. — Я лично нескольких опробовал, вроде той из Нового Орлеана, а? — Он повернулся к своему молчаливому другу, и они оба гаденько рассмеялись. Все еще похихикивая, он обошел Дафну, с демонстративным вниманием ее изучая, разглядывая то, что скрывал измявшийся и перепачканный костюм. — Ну-ну-ну…
К Гастингсу вернулся голос, и он едва ли не проблеял:
— Ты не понимаешь, капитан: на этой он хочет жениться.
— Что? Ты ничего не перепутал? — Брови мужчины сошлись на переносице, как две галочки, над угольно-черными глазами. — Чтобы Стендиш женился…
— Да, представь себе. Наверняка он ее уже поимел, как и я. — Малкольм изобразил веселье и рассмеялся, словно приглашая последовать его примеру и остальных.
Калитен, не обратив на него никакого внимания, пронзительно взглянув на Дафну. Молчание затягивалось, и она уже начала гадать, не ожидает ли Калитен, что она подтвердит или опровергнет слова Малкольма.
— Ну и как тебе этот здоровяк? Не разочаровал? — Он ухмыльнулся своему другу. — Жан-Поль вот интересуется.
Что бы он ни прочел на лице Дафны, это рассмешило его еще больше, и несколько минут они хохотали как одержимые.
Успокоившись, он утер выступившие слезы и, повернувшись к Малкольму, потрепал его, как собаку, по голове.
— Ты неплохо справился, малыш! — Он опять не сводил глаз с Дафны, потому и не заметил ядовитого взгляда Гастингса. — Да, подарок и впрямь неплохой.
Он обвел пальцем контур ее лица, скользнул по подбородку и ниже, к шее. Благо платье имело глухой, под самую шею, вырез, а то он мог сделать с ней что-нибудь чудовищное прямо здесь и сейчас, но в следующее мгновение произошло неожиданное. Он вдруг вцепился Гастингсу в горло, впечатав его в стену так, что ноги у того оторвались от пола. Дафне невольно подумалось, что
