горло, а по телу разлилось тепло, отставил полупустой стакан и распутал кожаный шнурок, которым меч был примотан к ножнам. Металл с тихим шелестом вышел из ножен. Хью отбросил их и внимательно осмотрел клинок, зловеще посверкивающий под дюжиной свечей. В этом оружии не было изящества: слишком тяжелый и широкий клинок, чтобы тягаться по красоте с фехтовальной рапирой; не хватало ему и экзотического очарования восточных сабель, с которыми Хью приходилось иметь дело в Средиземном море.
Нет, этот меч был выкован с единственной целью: убивать, — конечно, если попадал в умелые руки.
Меч достался ему после гибели одного из бывших рабов, бежавшего вместе с ним из плена, Вюстенфалька из Гессена. Как и Хью с Делакруа, он пережил пытки, которым их подвергли из-за предательства Калитена. Рослый немец был с Хью на «Призраке Батавии» с самого начала, они сражались плечом к плечу в самые ранние и самые опасные годы, но погиб почти десять лет назад, во время заварушки с Калитеном и еще одним пиратским кораблем. Сражение было недолгим, но яростным, и обе стороны понесли тяжелые потери.
Рана в живот не убила Вюстенфалька сразу. Гессенец находился на грани между жизнью и смертью несколько дней, слабея все больше и больше, пока, измученный болью, не начал умолять Хью избавить его от страданий, и сделать это с помощью его собственного меча — Кралле, как он его называл. День, когда Хью исполнил последнюю волю друга, был один из худших в его жизни.
Лишь спустя полгода Хью узнал, что неудача, которую Калитен потерпел, пытаясь вновь захватить «Призрак Батавии» в тот судьбоносный день, стала той самой соломинкой, которая разрушила дружбу между капитаном пиратов и его капризным хозяином султаном Хасаном. Калитен взбунтовался и захватил один из кораблей султана, чем навлек на себя на многие годы гнев и ненависть бывшего патрона. С тех пор Калитену пришлось залечь на дно — за его голову была назначена награда, а союзников у него не имелось.
С этого времени Хью стал хозяином меча и использовал его так умело, что гессенец мог бы им гордиться. Приметное оружие, меч, который мог бы стать двуручным в руках кого-то поменьше ростом, заслужило не менее грозную славу, чем сам Хью. Одноглазый Стендиш никогда не отличался склонностью к мистике, но порой, орудуя мечом Вюстенфалька, невольно чувствовал его присутствие.
И не он единственный. До него доходили самые невероятные слухи о нем самом: будто он возродившийся нордический берсерк, которого так ослепляет ярость в пылу битвы, что он впадает в состояние транса. Хью разглядывал оружие в своей руке и уже в который раз гадал, не могут ли едва различимые руны под рукоятью меча быть древне-нордическими. Он достаточно хорошо понимал немецкий, чтобы видеть, что начертаны они на каком-то другом языке.
Так или иначе, это было великолепное оружие, которое внесло свою лепту в легенды, сопровождавшие Одноглазого Стендиша. Пугающая репутация — хороший помощник, когда живешь среди тех, кто понимает лишь язык страха.
Хью взял точильный камень и принялся править и без того острое лезвие, неторопливо и размеренно водя им по металлу. Какое-то время он трудился в тишине, и слышно было лишь тихий скрежет камня о край клинка.
Усталый разум начал подкидывать ему мысли о Дафне, но Хью не позволил себе идти у него на поводу. Нельзя было допустить, чтобы пустое беспокойство поколебало его решимость, так что он предпочел подпитать неутихающую жажду мести и обратился мыслями к Калитену.
Его поразило, что работорговец посмел сойти на берег на британской земле — в стране, которую отчаянно ненавидел. Несмотря на французское имя, Калитен вырос в Лондоне, но покинул Англию в юном возрасте из-за инцидента с убийством пэра. Он никогда не скрывал ненависти к представителям аристократии. Хью слышал, будто бы он бастард лорда, который изнасиловал его мать, служанку, что вполне возможно: многие джентльмены относятся к служанкам как к наложницам. Так же вели себя американцы — те из них, что владели рабами.
С точки зрения Хью, изнасилование было не лучше убийства, и любой, кто применял силу, заслуживал публичного позора, а то и смерти. И Хью не испытывал ни малейших угрызений совести при мысли, чтобы наказать насильника таким образом.
Он потрогал край только что наточенного лезвия большим пальцем: от легкого прикосновения остался крохотный порез, и, довольный, перевернув меч, начал точить другую кромку.
С тех пор как он в последний раз видел Калитена, прошли годы, но он знал, что тот часто ходит вдоль западного побережья Африки и зарабатывает на жизнь работорговлей. Доход его значительно возрос, когда в Америку был запрещен ввоз рабов и его бизнес стал нелегальным, как контрабанда.
В дверь тихонько постучали, вырывая Хью из его мыслей, и вошел Уилл, встрепанный и заспанный.
— Я пришел как только смог, милорд.
Хью отложил точильный камень и вернул меч в ножны. От этого движения Уилл разом насторожился, и остатки сна слетели.
Хью указал на кресло напротив стола:
— Садись. Хочешь выпить?
— Нет, благодарю, милорд.
Было видно, что он взволнован и удивлен столь необычным распоряжением барона.
Хью подлил себе еще бренди и откинулся на спинку кресла:
— Мартен уехал в Лондон с важной информацией.
— Да, я видел, как он ускакал.
— Очень вовремя он вернулся: Гастингс похитил леди Дейвенпорт.
Бледно-голубые глаза Уилла чуть не выкатились из орбит.
— Боже милостивый! Как? Когда?
Прежде чем Хью успел ответить, дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и вошли Мартен и Делакруа, которые кого-то за собой тащили. Было видно, что они уже успели тесно пообщаться с пленником. Один глаз у того опух и не открывался, а губа была разбита в кровь.
Хью поднялся на ноги.
— Кто это у нас тут?
— Мы поймали его по дороге из Лессинг-холла, — со злорадной ухмылкой на обветренном лице сообщил Делакруа и показал бумажный прямоугольник. — Похоже, он только что подложил вот это. По всей видимости, не хотел, чтобы его застукали. — Он выкрутил пленнику руку, побуждая ответить. — Расскажи-ка его светлости, почему ты так спешил покинуть его владения.
Хью усмехнулся, вспомнив, как развеселилась его команда, когда узнала, что Одноглазый Стендиш на самом деле английский лорд.
— Я просто записку хотел оставить, э-э, ваша светлость, — прохрипел пленник, закашлялся и едва не подавился сгустком крови, который выпал на ковер.
— Проклятье! — выкрикнул Хью, едва успев убрать ногу, а то бы эта липкая дрянь плюхнулась ему на сапог, и, взглянув на перепуганного типа, пригрозил: — Еще раз выкинешь что-нибудь подобное, я тебе
