покачал головой. — Ему бы следовало быть мне благодарным, вместо того чтобы затаить обиду. — Он стукнул кулаком по столу, явно что-то вспомнив, и его глаза остекленели. — Да, лучше бы спасибо мне сказал. Если бы не я, он бы принял смерть от руки султана. Это я убедил Баба Хасана не убивать его, когда план побега раскрылся: дал понять, что Стендиш его еще знатно развлечет. — В его мертвых черных глазах вспыхнули язычки пламени. — Если бы не я, твой барон уже давно бы сдох. Но разве он меня поблагодарил? Нет!
Он подался вперед, нависнув над ней на несколько бесконечных секунд, но Дафна сидела совершенно неподвижно, и он опять плюхнулся на стул.
— Ничего подобного. Он меня изводит, мучает и загоняет как дикого зверя, так что мне и податься-то некуда: всюду за мной охотятся ради награды, которую он объявил за мою голову.
Калитен смотрел не на Малкольма, а сквозь него, сжимая и разжимая кулаки, сжимая и разжимая, и на мгновение Дафне показалось, что остатки разума вот-вот покинут его и он положит конец жизни ее незадачливого кузена.
Но он расслабился, напряжение каждой мышцы схлынуло, словно вода сквозь решето. Его руки, которые только что угрожающе подергивались, теперь лежали на столе неподвижно, словно парочка дохлых крабов после отлива.
Его лицо исказилось, но Дафна не могла понять отчего, и он впился в нее едва ли не просящим взглядом.
— Это из-за него мне приходится торговать рабами — а чем еще заработать себе на хлеб? Это из-за него мне все время приходится быть начеку, нигде не задерживаться надолго, постоянно гадать, не соблазнится ли кто-нибудь из моей команды наградой, обещанной за мою голову.
Он склонил встрепанную черноволосую голову, словно этот тяжкий груз давил на него прямо сейчас, а Дафна смотрела и представляла себе, как разобьет о нее полупустую кружку.
Он вскочил на ноги так резко, что стул отлетел назад и врезался в стену.
— Теперь я вижу, что возможность оказаться сегодня в этом домишке ниспослана мне Господом. Мусульмане называют это «кисмет» — ты об этом слышала? — спросил он Дафну непринужденным тоном, который никак не вязался с маниакальным блеском в глазах.
— Судьба.
Он радостно ухнул и врезал кулаком по столу, так что посуда запрыгала.
— Я начинаю понимать, почему Стендиш так вами очарован, миледи. Мне тоже нравится делить постель с начитанной дамочкой. Верно, Жан-Поль? — бросил он через плечо.
Француз улыбнулся.
Калитен подтащил к столу упавший стул и сел.
— Значит, будем ждать ночи, а с ней и Стендиша. И тогда, mon amour, — сказал он, мягко взяв Дафну за подбородок мозолистыми пальцами, — я заберу у него деньги и убью его, чтобы наконец-то со всем покончить. — Его улыбка казалась почти блаженной. — И завтра кисмет отвалит мучить какого-нибудь другого дурня.
И снова именно Гастингс отвлек безумца от Дафны:
— А что насчет нее?
Даже сейчас, на волосок от смерти, он не забыл о своей ненависти к ней.
Быстрее, чем вспышка молнии, Калитен замахнулся тяжелым как молот кулаком и врезал ему с такой силой, что тот развернулся на триста шестьдесят градусов, прежде чем шмякнуться на пол.
— А ты кто такой, чтобы меня о чем-то спрашивать? — завопил в ярости Калитен. — Ты мне вообще больше не нужен. Придет Стендиш или не придет, ты-то мне на что? Надо тебя прикончить. Или, может, это сделает она?
Он навис над скорчившимся пленником, и брови Дафны поползли вверх от этого внезапного предложения. Она задумалась, способна ли убить человека, даже такое ничтожество, как Гастингс.
Калитен, как обычно, мгновенно сменил тему.
— Ты дурак и слишком много о себе возомнил, как и все такие аристократишки. Я много повидал таких, как ты. — Он запрокинул голову и ликующе кукарекнул. — Я в родстве с такими, как ты. А, тебя удивляет, что какой-то отщепенец вроде меня претендует на родство с представителями высшего общества?
Калитен пнул Малкольма по заднице, но явно вполсилы, опять вернулся к столу и рухнул на стул с раздраженным фырканьем.
Малкольм же отполз по полу в темный угол подальше, где даже матраса не было, и Дафна решила, что он, пожалуй, наконец-то поступил мудро.
Жан-Поль подошел к столу и поставил перед Дафной и Калитеном две миски с едой, как обычно, не утруждая себя хорошими манерами. Для Малкольма у него ничего не было. Дафна сразу же взяла предложенную ложку и приступила к еде.
Калитен, погрузившись в мрачные раздумья и больше не обращая на нее внимания, подтащил к себе миску и принялся буквально закидывать в себя еду.
Казалось, целую вечность они ели в молчании, прежде чем Калитен со стуком положил ложку на стол.
— Да, я знаю благородных господ. — Его губы изогнулись. — Моя дражайшая покойная матушка тоже много узнала о благородных господах, к несчастью для нее. — Он обмакнул в миску кусок черного хлеба и сунул в рот, яростно прожевал, потом опять заговорил: — Ее привезли в Англию какие-то французские аристократишки, которые навещали там родичей. Их сынку приглянулась моя мать, очаровательная девчонка, которая не говорила по-английски.
Калитен прищурил черные глаза.
— Но маленькому лорду это было по душе. Он не искал изысканной беседы с простой служанкой. Когда он ее изнасиловал, мама — заплаканная, в рваной одежде — пошла к своей хозяйке и рассказала, что с ней сделал благородный английский лорд. — Калитен горько усмехнулся. — Хозяйка ударила ее по лицу с такой силой, что она упала, и обозвала путаной. Тебе знакомо это слово? — спросил он Дафну, но не стал дожидаться ответа. — Это значит «проститутка». Да, она назвала мою мать проституткой, лживой проституткой, и выставила из дома без единого пенни. И это в чужой стране, языка которой она не знала.
Калитен сжал ложку в кулаке как оружие.
— Так что матери пришлось зарабатывать на хлеб единственным доступным способом. Она и в самом деле стала проституткой. — Он так улыбнулся, что Дафну продрало холодом. — Да-да, перед тобой человек не ниже тебя по происхождению. Только подумай! Конечно, меня не растили в фамильном гнезде, но я часто его видел мальчишкой, по крайней мере снаружи. Может, отчасти я все же унаследовал замашки аристократа, а?
Его ноздри дрожали, выдавая бешеную ярость, взгляд черных глаз обжигал как пламя. Дафне даже показалось, что он вот-вот пронзит этой ложкой ей грудь, но вот он прикрыл глаза, и выражение его сурового лица сразу стало странно трогательным.
— Я вновь увидел своего дорогого папочку. Понимаешь, он женился и завел детей, моих сводных братьев и сестер.
