внезапно поднимает взгляд от экрана, и в ее глазах пляшут черти. — Вы сейчас просверлите во мне дыру. Или вы мысленно высчитываете, сколько калорий в этой клубнике и не придется ли мне завтра бежать кросс, чтобы соответствовать «лицу компании»?
Я тихо смеюсь, отталкиваюсь от косяка и подхожу к ней. Становлюсь между ее раздвинутых коленей, кладу руки на горячие бедра и притягиваю к себе так близко, что чувствую сладкий ягодный аромат ее дыхания.
— Я мысленно высчитываю, через сколько секунд я выброшу твой телефон в окно, если ты не перестанешь отвлекаться на рабочую почту, — хрипло отвечаю я, скользя большими пальцами по ее гладкой коже. — И, Люся... мы договорились. Никакого «Романа Викторовича» дома.
Она закидывает руки мне на шею, перебирая пальцами короткие волосы на затылке. От этого простого жеста у меня по венам пускают ток.
— Привычка, босс. К тому же, мне нравится, как у вас дергается глаз, когда я включаю послушную подчиненную. Вы ведь знаете, что послушание — это вообще не мой профиль.
— Знаю, — я наклоняюсь и целую ее в шею, прямо там, где бьется пульс. — Твой профиль — это сводить меня с ума. Уничтожать мою логику. Переводить мою жизнь из монохрома в какой-то сумасшедший калейдоскоп.
Люся тихо вздыхает, откидывая голову назад. Я чувствую, как она дрожит в моих руках, и это кружит мне голову.
Мы вместе уже полгода. Полгода абсолютного, сносящего крышу счастья. Я уволил половину топ-менеджеров, которые посмели криво посмотреть на нее. Я переписал корпоративный устав. Я готов перевернуть этот город вверх дном, лишь бы она продолжала вот так улыбаться.
Но мне этого мало.
Моя рука скользит в карман брюк. Пальцы нащупывают твердые грани бархатной коробочки. Я заказал это кольцо два месяца назад у ювелира в Гонконге. Никакого банального бриллианта. Глубокий, чистый сапфир, окруженный россыпью мелких камней, потому что он напоминает мне цвет ее глаз, когда она злится или страшно заводится.
Я делаю шаг назад. Люся удивленно моргает, ее руки соскальзывают с моих плеч.
— Рома? Что случилось? — в ее голосе мелькает тревога.
Я смотрю прямо в ее родные, невероятные глаза и медленно, не отрывая взгляда, опускаюсь на одно колено прямо на холодный пол нашей кухни.
Глаза Люси расширяются до размеров блюдец. Клубника выпадает из ее руки и катится по мрамору.
— Роман... — шепчет она, и ее всегда острый язычок внезапно дает сбой. — Ты что делаешь? Встань, ты брюки испортишь...
— К черту брюки, — голос звучит хрипло, но твердо.
Я достаю коробочку и с щелчком открываю ее. Сапфир вспыхивает в свете ламп.
— Я всю жизнь привык все контролировать. Диктовать условия. Быть на шаг впереди. А потом появилась ты — моя личная катастрофа с формами богини и языком без костей. Ты снесла мои стандарты, растоптала мое эго и заставила меня понять, что до тебя я вообще не жил.
Люся прикрывает рот ладонью. Я вижу, как в ее глазах блестят слезы, и мое сердце пропускает удар.
— Я сажал тебя в хвост самолета, потому что боялся лететь с тобой рядом. Я прятался от тебя, потому что был слишком слаб, чтобы признать: ты — самая красивая, самая желанная, самая умная женщина в этой галактике. И я не хочу больше ни от чего прятаться.
Беру ее свободную, дрожащую левую руку. Ее пальцы холодные, а мои горят.
— Людмила Степановна Зуева. Моя гениальная переводчица. Моя утренняя роса и мой личный тайфун. Я не могу обещать, что со мной будет просто. Но я клянусь, что больше никогда в жизни ты не окажешься на вторых ролях. У тебя всегда будет лучшее место — в моей компании, в моем сердце, в моей жизни.
Я делаю судорожный вдох, чувствуя, как сжимается горло от переполняющих меня эмоций.
— Стань моей женой. Пожалуйста. Выходи за меня, Люся.
Тишина на кухне звенит. Слышно только, как дождь бьет в панорамные окна. Люся смотрит на меня, на кольцо, потом снова на меня. По ее щеке катится слеза, но губы вдруг растягиваются в той самой, фирменной улыбке, от которой я теряю рассудок.
— Знаешь, Роман Викторович... — ее голос дрожит, но она отважно шмыгает носом. — Как ведущий специалист по переговорам, я должна взять паузу и обдумать это предложение. Условия контракта слишком жесткие. Пожизненный срок...
— Люся... — я сглатываю, не понимая, шутит она или нет.
Она вдруг спрыгивает со столешницы прямо ко мне. Опускается на колени рядом со мной, ни капли не заботясь о том, что подол рубашки задрался. Берет мое лицо обеими руками и прижимается лбом к моему лбу.
— Но как женщина, которая до одури любит своего невыносимого босса... — шепчет она мне прямо в губы. — Я согласна. Да, Рома. Да.
Я выдыхаю так, словно не дышал целый год. Дрожащими пальцами достаю кольцо, надеваю его на ее безымянный палец — оно садится идеально, как будто всегда там было — и тут же сгребаю Люсю в охапку, впиваясь в ее губы жадным, сумасшедшим поцелуем.
Она смеется сквозь слезы, отвечая мне со всей своей обжигающей страстью. Я прижимаю ее к себе, чувствуя каждый изгиб ее тела. Моя. Теперь официально, навсегда и бесповоротно — моя.
И пусть хоть кто-то в этом мире посмеет сказать, что она не идеальна. Я лично разорву его на куски.
Эпилог
Семь лет спустя
Солнечные лучи заливают просторную кухню нашего загородного дома, отражаясь от белоснежных столешниц и пуская зайчиков по стенам. Пахнет ванилью, свежесваренным кофе и абсолютным, безоговорочным счастьем.
Я стою у плиты, лениво переворачивая блинчики, и наблюдаю за картиной, которую нужно срочно продать в Лувр под названием «Падение великого диктатора».
Великий и ужасный Роман Викторович, гроза азиатских рынков и человек, от одного взгляда которого до сих пор седеют конкуренты, сидит на пушистом ковре посреди гостиной. На нем домашние спортивные штаны и серая футболка, а на его суровом и волевом лице застыло выражение буддийской покорности.
Вокруг него скачет наша трехлетняя дочь Майя — ураган в розовой пачке. Прямо сейчас она с сосредоточенным сопением цепляет на темные волосы своего всемогущего отца заколки в виде неоновых бабочек.
— Папочка, не севелись! Баботька улетит! — строго командует Майя, пришлепывая пухлой ладошкой Романа по лбу.
— Слушаюсь, моя принцесса, — смиренно басит мой муж, не смея даже моргнуть.
За кухонным островом, болтая ногами, сидит наш старший. Шестилетний Лев Романович — абсолютная копия своего отца. Те же темные глаза, тот же упрямый подбородок и тот же талант к жестким
