из автомата бьет по ноздрям, точно такой же, как в тот вечер пять лет назад. И меня накрывает волной воспоминаний, будто кто-то выдернул пробку из глубины сознания.
Пять лет назад. Наша квартира.
Дмитрий поставил передо мной кружку с кофе — с корицей, двумя ложками сахара, именно так, как я любила. На столе лежало толстое дело по "Фениксу" — банде, которая как раковая опухоль разъедала город. Их называли "неуязвимыми".
— Ты серьезно хочешь взяться за это? — Его пальцы нервно барабанили по столу. — Это не просто уличные гопники, Лисица. За ними — половина городской администрации.
Я рассмеялась, потягиваясь на диване, чувствуя, как трется о кожу мой любимый красный шелковый халат.
— А мы с тобой разве не часть этой системы? — Я ткнула пальцем в его грудь. — Ты — золотой мальчик прокуратуры. Я — адвокат, выигрывающий безнадежные дела.
Он не засмеялся в ответ. Его глаза были серьезны, как на похоронах. ночью он признался. Голос тихий, будто стыдящийся собственных слов:
— Я брал у них деньги. Сначала на "развитие округа", потом просто за... невмешательство.
Я отпрянула, будто он ударил меня ножом в живот.
— Ты... покрывал их?
— Я защищал нас! — Он схватил меня за запястье, и в его глазах читался настоящий ужас. — Если ты начнешь копать это дело, они уничтожат не только тебя. Они убьют моих родителей. Твою мать. Громова. Всех, кто нам дорог.
Я вырвалась, холодная ярость пульсировала в висках.
— Значит, ты уже не мой Димка. Ты — их шакал.
Он не остановил меня, когда я ушла. А наутро я уже подавала запрос на документы.
И тогда он сделал выбор.
Флешбек. Лес под городом.
Они вывезли меня на рассвете. Я помню, как резиновые сапоги того ублюдка в очках хлюпали по апрельской грязи. Как его напарник с шрамом через все лицо курил "Беломор", и этот прогорклый запах смешивался с ароматом мокрой хвои.
— Встань на колени, — буркнул Очкарик.
Я рассмеялась. По-настоящему. Даже сейчас, вспоминая, чувствую тот смех — истеричный, разъедающий горло.
— Что, серьезно? — Я вытерла кровь с губ. — Прямо как в плохом боевике?
Шрам-Щека ударил меня прикладом по ногам. Я рухнула в ледяную кашу из талого снега.
Три выстрела. Плечо. Живот. Третий... Третий должен был быть в голову, но он дрогнул. Пуля лишь ошпарила шею, оставив тот самый шрам, который я теперь ношу как татуировку предательства.
Я лежала лицом в грязи, слушая, как они спорят:
— Добивать?
— Херня. И так сдохнет.
Они ушли. Оставили меня умирать под холодным дождем. но я не умерла.
Потом — прорыв сознания: чьи-то руки, бормотание:«Батюшки, да она живая!» Потом — ферма на окраине, где старик-ветеринар (бывший фронтовик) выковыривал пули почти без обезболивания. Потом — полгода в бреду, где я сто раз умирала во сне.
Потом были месяцы бреда, где я тысячу раз умирала во сне.
И одна мысль, как мантра: "Мёртвые умеют возвращаться".
Звонок судебного пристава оборвал мои воспоминания, как ножом. Я сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный металл под воротником блузки касается шрама. Этот шрам — мой талисман, мое напоминание. барс шел впереди меня, его массивная фигура загораживала свет из окон. Он обернулся, поймав мой взгляд:
— Ну что, адвокатесса, готовы продолжать цирк? — Его голос звучал издевательски, но в глазах читался вопрос. Настоящий вопрос.
Я лишь улыбнулась, пропуская его вперед.
Захаров уже занял свое место. Его пальцы нервно перебирали папки, а взгляд упорно избегал моей стороны зала. Когда я проходила мимо, он невольно дотронулся до запонки — тех самых, что я подарила ему на годовщину. Смешно.
Судья Кириллова вошла с видом человека, желающего поскорее закончить этот кошмар. Ее взгляд скользнул по мне — стальные глаза передавали без слов: "Ты знаешь, что делаешь".
— Суд продолжается, — объявила она, и зал затих.
Захаров поднялся, чтобы продолжить обвинение, но я заметила, как его рука дрожит, когда он берет стакан воды. Он начал говорить о "неопровержимых доказательствах" против Барса, но его слова звучали пусто.
Когда настала моя очередь, я встала медленно, намеренно заставляя ждать. Мое платье шуршало в абсолютной тишине зала.
— Ваша честь, — мой голос прозвучал мягко, почти ласково, — прежде чем мы продолжим, я хочу заявить ходатайство о приобщении к делу новых доказательств.
Я вынула из папки конверт. Захаров замер. Он знал. Черт возьми, он сразу понял, что это.
— «Что это за доказательства?» — спросила Кириллова.
Я улыбнулась, не сводя глаз с Захарова:
— Видеозапись с камер наблюдения в ночь убийства. Записи телефонных разговоров. И... — я сделала театральную паузу, — признательные показания одного из членов "Феникса". барс резко повернулся ко мне, его глаза вспыхнули. Захаров вскочил:
— Это провокация! Эти доказательства не могут быть...
— Вы даже не знаете, что именно я собираюсь предъявить, господин прокурор, — мягко прервала я его. — Или знаете? в зале поднялся шум. Кирилова ударила молотком:
— Подойдите к судейскому столу, оба.
Когда мы встретились у судейского стола, Захаров прошипел:
— Ты сошла с ума. Ты не понимаешь, во что ввязываешься.
Я наклонилась ближе, чтобы никто не услышал:
— Я прекрасно понимаю, Димка. Игра только началась. Помнишь, что я говорила о мести? Она подается холодной.
Его глаза расширились. Он вспомнил. Конечно вспомнил. Это были слова, которые я сказала ему в тот последний вечер, когда мы еще верили, что можем изменить систему.
Кириллова изучила документы:
— Ходатайство удовлетворяется. Суд прерывается на два дня для изучения новых доказательств.
Когда зал начал пустеть, Барс приблизился ко мне:
— Что это за хрень, адвокатесса? — спросил он тихо. — Никаких показаний от "Феникса" не существует.
Я поправила плащ:
— Существуют теперь. И знаешь, что, Виктор? — Я повернулась к нему лицом. — Ты поможешь мне их получить.
Охранники увели его, но я видела — он понял. Игра изменилась. И теперь у нас с ним был общий враг.
Я вышла из здания суда в холодный осенний вечер. Где-то в городе прятались члены "Феникса". Где-то в своем кабинете лихорадочно звонил Захаров. А я стояла на ступенях, вдыхая воздух свободы, и знала — на этот раз они не успеют убежать. На этот раз пули найдут своих целей.
Глава 3
Дмитрий.
Гул в зале. Шорох одежды. Я автоматически поднимаю взгляд от документов — и вдруг мир сужается до узкого туннеля.
Она. рыжие волосы. Тот самый алый плащ. Походка, от которой когда-то замирало сердце.
Мои пальцы бессознательно сжимают ручку так, что пластик трещит."Не может быть. Это галлюцинация. Её нет. ЕЁ НЕТ." но
