Голос извне - Саяна Кошкина

О Саре я узнавала обрывками, по крупицам. В основном говорила сама, чтобы заглушить гулкую тишину его дома. Рассказывала о Земле, о своих съёмках, о родителях. Беловолосый кхарец слушал внимательно, иногда задавал неожиданные, острые вопросы, выдававшие блестящий, аналитический ум. Но иногда Сар просто… зависал. Сидел, уставившись в одну точку, и его серые глаза с ромбовидными зрачками становились пустыми, как у мёртвой рыбы. Он уходил куда-то далеко, в такие глубины, куда мне не было хода. В такие моменты он казался самым одиноким существом во вселенной. Я его тормошила, дотрагиваясь до плеча, и он вздрагивал, возвращаясь, и тут же надевал маску раздражения.

Иногда он звал меня к себе в лабораторию. Если изначально его оборудование казалось мне хаотичным нагромождением, то теперь, присмотревшись, я увидела гениальный порядок. Всё было собрано, спаяно, запрограммировано им самим. Мониторы показывали сложнейшие схемы, 3D-модели кристаллов, потоки данных. Мой спаситель, Саратеш Алотар, оказывается, был востребованным, даже культовым изобретателем. За его патентами, доходившими до заказчиков через пять уровней анонимных посредников, охотились.

— Твоё энергополе категорически не подходит, — в очередной раз пробормотал Сар себе под нос, увлечённо изучая графики на главном экране. Он был полностью поглощён работой, и это давало мне редкую возможность смотреть на него открыто, не боясь встречного, колющего взгляда.

Я стала замечать, что делаю это слишком часто. Ловила себя на том, что разглядываю линию его сильной, по-кошачьи гибкой спины, когда он наклонялся над монитором. Следила за игрой мышц на его торсе под тонкой тканью рубашки. Находила странную, тревожную красоту в контрасте его живого, выразительного лица и холодного блеска протеза. Его феерии, в отличие от эмоциональных всполохов Гросса, горели ровным, ярким, почти машинным светом — и это тоже завораживало. Меня пугали эти мысли. Я одёргивала себя, шепча внутри: «Ты замужем. Ты любишь Ильхома». Но семя, брошенное словами первого мужа — присмотрись к нему — уже давало корни где-то в самых тёмных, запретных уголках сознания.

— Ты постоянно это повторяешь, Сар, — я встала со своего привычного места и подошла к нему. — Для чего не подходит?

— М? — Саратеш оторвался от экрана, поднял на меня взгляд. Серые глаза, такие ясные и такие недосягаемо далёкие, встретились с моими. У меня на мгновение перехватило дыхание. Ну какого хера⁈ Так нельзя!!!

— Для чего не подходит? — с усилием повторила я, встряхивая головой, словно могла прогнать наваждение.

— Просто… хобби, — он замялся, что было для него несвойственно, и отвернулся к экрану, тыкая в него пальцем. — Я пытаюсь создать независимый источник питания на основе кристаллических решёток астралита. Чтобы обойти эту… проклятую зависимость.

— И как это работает? — спросила, присаживаясь на край прочного рабочего стола, заваленного микросхемами.

И Саратеш заговорил. Сначала сдержанно, техническими терминами, большинство из которых пролетало мимо моего понимания. Но по мере объяснения его голос менялся. В нём появлялись обертоны — сначала сарказма, потом горя, а затем — чистой, неразбавленной ярости. Сар говорил не просто об энергии, а о рабстве. О кхарской системе, которая калечит с самого рождения. Его жесты стали резче, глаза горели.

— … и тогда власть этих избалованных, пустых созданий рухнет! — Сар вскочил с места, схватив со стола тонкий, гибкий пластырь с мерцающими проводками. — Посмотри! Микросхемы, считывающие импульсы феерий и трансформирующие их! Кхарцы станут свободными! Им не нужно будет ползать перед женщинами, вымаливая глоток энергии, как нищим! Не нужно будет продавать душу за место в списках!

Он говорил о женщинах Кхар с таким презрением, что мне стало физически нехорошо. Он видел в них не заложниц «золотых клеток», а надменных тюремщиц. Существ, которые получают всё — безопасность, богатство, поклонение — просто за факт своего рождения, в то время как мужчины должны «грызть гранит науки, проливать кровь, карабкаться по карьере, лишь бы их заметили, лишь бы допустили к кормушке». Его слова были полны горечи человека, который прошёл через унижения и получил отказ.

— Твоё изобретение… оно гениально, — осторожно начала я. — Но оно может нарушить хрупкий баланс всего общества.

— Какой баланс⁈ — он резко обернулся ко мне, и в его взгляде была настоящая ярость. — Какой, космос, баланс⁈ Ты называешь балансом одностороннее потребление? Где мужчина в глазах кхарки — не живое существо, а просто ресурс! Ресурс статуса, связей, кредитов! Красивая упаковка для её репродуктивных амбиций и социального роста! Разве это баланс? Это рабство, Юля! Рабство, прикрытое шелками и ритуалами!

Саратеш буквально выкрикивал это, и я внезапно поняла. Это не просто злость на систему. Это личное. Глубоко личное. За его словами стояла конкретная, сокрушительная боль.

— Тебя… кто-то ранил? — спросила я тише, почти шёпотом. — Ты так ненавидишь женщин, но… кхарки ведь тоже жертвы. Их с детства готовят только к одной роли.

— Жертвы? — он горько рассмеялся. — Нет. Это вы держите нас в заложниках! Манипулируя своим «священным» статусом, своим полем! Вы играете нашими жизнями!

— Женщины тоже в клетках! — не выдержала я, повысив голос. — Они не могут выйти на улицу без сопровождения! Не могут выбрать профессию! Их жизнь — это вечный «День Встречи» и оценка кандидатов! Разве это свобода?

— Я НЕ ОБ ЭТОМ! — он рявкнул так, что я инстинктивно отпрянула. Сар схватился за волосы, сжав их в кулак. Потом выдохнул, и его голос снова стал низким, опасным. — Я о том, что даже в самой роскошной тюрьме можно… можно попытаться быть добрым. Можно взрастить хоть каплю тепла, доверия, любви и заботы. Нет, Юля, кхарки — монстры. Монстры, которые губят жизни. Играют на чувствах, могут вышвырнуть тебя, как мусор, если ты перестал приносить достаточно кредитов или влияния. Если твоя внешность перестала их радовать. Если… если у тебя нет руки.

Последнюю фразу он выдохнул почти беззвучно. И всё встало на свои места.

— Тебя… бросили? — прошептала я. — Невеста?

Саратеш замер. Вся ярость, всё напряжение схлынуло с его лица, оставив лишь пустую, холодную маску. Он смотрел сквозь меня.

— Мать, — произнёс он так тихо, что я едва расслышала. Потом резко развернулся и вышел из лаборатории.

Я осталась сидеть, оглушённая. Мать. Его собственная мать отказалась от него. После ранения? После потери конечности? Бросила своего ребёнка, потому что он стал… неидеальным? Непригодным? Слишком обременительным? Леденящий ужас и жалость сковали меня. Это было за гранью жестокости. Это было бесчеловечно.

Я искала Сара весь оставшийся день. Дом был пуст. На следующий