глядя на меня. — Скоро ты улетишь со своим адмиралом… Куда вы там собирались?
— На Харту, — ответила я машинально, и в тот же миг радость наткнулась на что-то острое и болезненное внутри. Расставание. С Саром. С этим странным, напряжённым мужчиной, который стал за эти недели почти… домом. Слёзы подступили к горлу, и я некрасиво шмыгнула носом, отворачиваясь.
— Чего ревёшь? — его голос прозвучал резко, но без привычной колкости. Скорее с недоумением.
— Придурок! — вырвалось у меня само. Я не хотела уезжать и оставлять Саратеша здесь одного, в этом жутком, мрачном, бездушном склепе, наедине с его призраками и ненавистью.
Сар промолчал. Только плечи его напряглись под тканью рубашки, а пальцы живой руки слегка задрожали на стекле стакана. Он злился? На меня? На ситуацию?
— Что… что выяснили? — перевела я тему, хватая свой бокал и осушая его одним глотком. Кашель вырвался сам, слёзы выступили на глаза — теперь уже от алкоголя.
— Утром я отвезу тебя к зданию суда в Эвилле, — прохрипел он, откидываясь на спинку дивана. Его протез, холодный и гладкий, коснулся моего плеча. Я вздрогнула от контраста. Он горько усмехнулся и убрал руку, отсев. — Комм надену на тебя сам, в последний момент. Ты — пострадавшая и главное доказательство. Я — свидетель.
— Кто это сделал? — спросила я, чувствуя, как отчаяние накатывает с новой силой. — Ильхом ничего не говорит! Я в полном вакууме! Эти две недели я сама себя извела предположениями!
— Знаю, — Сар неожиданно улыбнулся, и в улыбке было что-то устало-нежное. — Ты в курсе, что ты говоришь вслух? Ходишь и бубнишь под нос все свои мысли, прокручиваешь диалоги, споришь сама с собой?
— Что? — я остолбенела. — Я…
— Тебе сложно, — Сар сказал это просто, без насмешки. — Ты землянка. Тебе нужен шум, движение, общение. Кажется, я за последние двадцать лет не сказал столько слов, сколько за эти две недели с тобой.
— Меня душат эти стены! — вырвалось из меня гневно. — С каждым днём они сжимаются. Это как одиночная камера с ярким светом — ты медленно теряешь рассудок. Ни ты, ни Гросс ничего мне не говорите! Нет выхода в Сеть, нет новостей, нет возможности что-то сделать! Всё это… — я махнула рукой с пустым стаканом, — это склеп. Красивый, технологичный склеп для живых мертвецов.
Сар внимательно смотрел на меня, потом медленно долил арос в оба стакана.
— Фолеб Боргес, — произнёс он вдруг смутно знакомое мне имя. — Первый сын клана Боргес. Влиятельный, богатый, избалованный. Он подал заявку в твой список кандидатов ещё на «Араке». Ты её… отложила. А потом выяснилось, что первым мужем стал «какой-то» адмирал без состояния. Для Фолеба это стало личным оскорблением. Он решил стереть это «тёмное пятно» с репутации своей будущей жены. У клана хватило влияния и кредитов, чтобы нанять специалистов из теневого сектора — взломщиков. Их, к сожалению, не взяли. Слишком профессиональны. Но Фолеба вычислили по кредитному следу. Он сейчас под стражей. И до сих пор хорохорится, — Сар фыркнул, осушая половину стакана. — Думает, отделается штрафом и общественными работами. Он не знает, какой сюрприз ждёт всех завтра. Когда живая, невредимая «жертва» появится в зале суда.
Мы пили и говорили долго. Говорили о системе, о её лицемерии, о том, как Боргес уверен в своей безнаказанности. Арос делал своё дело — развязывал язык, притуплял острые углы, согревал изнутри. За окном окончательно стемнело, густая бархатная тьма окутала дом. Сар потянулся к панели управления освещением.
— Не надо, — остановила я его. Голос прозвучал тише, чем я ожидала.
Саратеш замер, потом опустил руку. Мы сидели в темноте, освещённые лишь тусклым светом из коридора и мерцанием феерий на его висках. Тишина повисла между нами — не неловкая, а какая-то густая, насыщенная невысказанным. Я думала о завтрашнем дне. О встрече с Ильхомом. О том, как буду смотреть на него и чувствовать вину за то, что думаю о другом. О том, как этот «другой» сейчас сидит в полуметре от меня, и это расстояние кажется бесконечно огромным.
И я не знала, то ли алкоголь, то ли эта гнетущая ночная тишина, то ли осознание, что завтра всё закончится, но во мне поднялась дикая, иррациональная потребность. Прикоснуться. Остаться в памяти не просто как неловкая землянка, которую он приютил. Узнать, что там, за его стеной. Хотя бы раз.
— Ю? — Сар выгнул бровь, когда я неуверенно поднялась. Пол под ногами слегка плыл, в висках стучало. Я набиралась смелости. Для чего? Для прощания? Для проверки? Я сама не знала.
— Космос, да ты пьяна, — мужской голос прозвучал прямо над ухом. Саратеш подхватил меня, когда я качнулась, потеряв равновесие. Его руки — одна тёплая и сильная, другая — прохладная крепко держали меня за локти.
Голова кружилась, в глазах расплывались его черты. Я вцепилась пальцами в ткань его рубашки на плечах, ища опоры, и прислонила лоб к его ключице. Дышала его запахом, стараясь запомнить.
— Плохо? — он спросил тихо, почти шёпотом, наклонив голову. Его дыхание коснулось моего виска. Сар потянул меня на ту часть дивана, где были разложены мои подушки и одеяло.
Я откинулась назад, чтобы посмотреть на него. В полумраке его серые глаза светились собственным, приглушённым сиянием. Я смотрела на резкую линию скулы, на пухлые, чётко очерченные губ, которые так редко улыбались по-настоящему.
— Очень, — кивнула и улыбнулась горько и печально. Я рассматривала его, словно пыталась запечатлеть каждую деталь. Навсегда.
— Не смотри на меня так, — прохрипел Саратеш, и в голосе прозвучало что-то болезненное. Он попытался аккуратно высвободиться, но я держалась крепко.
— Как? — прошептала я, чувствуя, как последние остатки трезвости уносятся прочь. Оставалась только наглая, отчаянная решимость.
— Словно я что-то значу для тебя.
— Значишь, — выдохнула, закрыв глаза, собирая всю свою волю в кулак. И, не дав себе передумать, резко потянула его за плечи, перекинула ногу и оказалась у него на коленях, оседлав его бёдра. Сар замер. Перестал дышать. В комнате было тихо настолько, что я слышала бешеный стук своего сердца.
— Ты пьяна, Ю, — произнёс он, но его руки обхватили мою талию, прижали меня к себе так плотно, что я почувствовала каждую мышцу его торса, каждую выпуклость протеза.
— Нет, — прошептала я и наклонилась медленно, давая ему время отстраниться. Мои губы коснулись его.
Сар не ответил. Не оттолкнул. Был просто… каменным. Тогда я провела кончиком языка по линии его губ, ощущая их сухость и тепло, и слегка прикусила нижнюю. — Не нравлюсь?
— Очень, — вырвалось у него, одно-единственное, хриплое слово.
И я хотела спросить, что «очень»? Очень
