тот особый ритм, который она берегла для самых драматичных историй.
— Все вы знаете, с чего все началось. Мортус, Айсимар смерти и король Дракнавора. Холодный, как зимний камень, неумолимый, как прилив. Тысячелетиями он правил владениями своими беспристрастно, безжалостно, черство.
Но сердце, даже сердце Айсимара, не так-то легко подчинить, — продолжила Дорна. — В его великом храме служила смертная жрица по имени Осити. Красивая? Да, но куда важнее, что это была женщина блестящего ума. Она управляла смертным храмом с таким благоговением, что даже сам Мортус обратил на нее внимание. Женщина, не боявшаяся ни богов, ни людей, говорившая правду даже тем, кто мог уничтожить ее одной лишь силой мысли. И он влюбился.
Вокруг костра прокатился тихий, одобрительный гул.
— Когда же об этой привязанности узнал Олинтар, — сказала Дорна, и от небрежного упоминания его имени у меня кровь застыла в жилах. — Король богов напомнил Мортусу о божественном законе. Ни одному богу не дозволено возлечь со смертной, не говоря уже о браке. Подобные союзы запрещены, это нарушение естественного порядка.
Лицемер, с горечью подумала я.
— Но Мортус зашел слишком далеко, — голос Дорны взмыл вверх, наполняясь пафосом. — Он предстал перед остальными Одиннадцатью… нет, перед всеми Двенадцатью на их великом совете и объявил о своем намерении вступить с Осити в законный брак.
Челюсть Сулина напряглась, а Тэтчер неловко поерзал, разглаживая складки на рубашке в слишком знакомом беспокойном жесте.
— Аксора потребовала суда поединком, — продолжила Дорна. — Если Мортус сумеет победить любого чемпиона, которого они выберут, закон склонится перед его волей. Но если он проиграет, то навсегда откажется от этой глупой затеи.
— Кого они выбрали? — спросил один из детей.
— Пиралию, — с наслаждением ответила Дорна. — Айсимару Страсти и Огня. Она вышла на арену, окутанная пламенем, способным плавить камень, с огнем в руках, который был способен сжечь даже богов.
История покатилась дальше… Три дня и три ночи огонь бился с тенью, страсть со смертью, пока наконец Мортус не вышел победителем.
— Свадьба потрясла оба мира, — продолжила Дорна. — Каждый бог был вынужден выбрать сторону. И все — и смертные, и боги заплатили за это. Трещины до сих пор проходят по небесам.
— Но вот что по-настоящему примечательно, — голос Дорны опустился до шепота, который, тем не менее, каким-то образом разносился по всей пещере. — Когда настало время брачных клятв, Осити отказалась принять предложение Мортуса о вознесении. «Я выбираю остаться смертной», — заявила она. — «Потому что именно в смертную ты и влюбился».
— И что он сделал? — спросила Лира, хотя ответ уже знала.
— То, чего прежде не делал никто, — сказала Дорна. — Как бог смерти, Мортус властвовал над границей между жизнью и посмертием. Он коснулся самой сущности Осити и просто… остановил ее во времени. Это не было истинным бессмертием и не было божественностью. Это было приостановление. Теперь она существует в пространстве между жизнью и смертью, медленно стареет, но по сути остается смертной.
По крайней мере, она выжила, подумала я, чувствуя, как гнев закипает в груди. По крайней мере, у нее был доступ к божественным целителям, к магии, способной исправить что угодно, исцелить все. В отличие от моей матери, которую просто выбросили обратно в смертный мир Эларен, чтобы она там умерла.
— Сейчас Осити живет со своим возлюбленным в Дракнаворе, — закончила Дорна. — Их сын вознесся в последних Испытаниях — Зул, Страж Проклятых. И каждый день Мортус доказывает, что даже боги способны выбирать любовь вопреки законам, и сострадание вместо повеления…
— Очень романтично, — выкрикнул Тэтчер. — А теперь расскажи что-нибудь, что мы не слышали раз пятьдесят.
— Неблагодарный мальчишка, — фыркнула Дорна, но улыбка ее выдала.
Я заметила Сулина, сидевшего чуть в стороне от общего хаоса и наблюдавшего за весельем с мягким выражением лица — таким, какое я редко видела на его обветренных чертах.
— Не против, если я присяду? — спросила я, устраиваясь рядом, не дожидаясь ответа.
— Конечно нет, — он подвинулся, освобождая место, его плечо было теплым рядом с моим. — Хорошая ночь, правда?
— Да, — я проследила за его взглядом по пещере, охватывая разрозненные компании, людей, покачивающихся под музыку, Дорну, пытавшуюся уговорить крайне пьяного Тэма сесть, пока он не рухнул. — Помнишь, когда мы с Тэтчером были слишком малы для вина?
— Вы никогда не были настолько послушными, чтобы все равно его не стащить. — Уголок его губ дернулся. — Разбавляли мой эль водой, думая, что я не замечу.
— Мы были очень незаметными.
— Однажды ты так напилась, что пыталась убедить меня, будто русалки существуют, потому что видела одну в приливных лужах7.
Я застонала.
— Я останусь при своем мнении.
— Нисколько не сомневаюсь. Ты целый час описывала ее в мельчайших подробностях, — он сделал маленький глоток вина. — Вплоть до того, какие песни она пела, и как ее хвост искрился в лунном свете.
— В нашу защиту скажу: воображение у нас было бурное.
— О, безусловно. Ты однажды убедила половину деревенских детей играть в пиратов и взяла в заложники козу старейшины Кета, — в его голосе зазвучала та самая теплая нотка, которая появлялась, когда он говорил о нашем детстве. — Заставила его торговаться целый час, прежде чем вернуть бедняжку Лютик. Тэтчер, если я правильно помню, требовал, чтобы его называли Капитаном Ужасом.
— А ты подыграл. Нарисовал нам настоящие карты сокровищ и все такое.
Я улыбнулась.
Он искоса посмотрел на меня.
— Ты всегда была стратегом, знаешь ли. Даже тогда. У Тэтчера было обаяние, но планы придумывала ты.
Праздник вокруг нас продолжался на полную катушку. Кто-то затеял очередной раунд все более непристойных загадок, и я слышала, как смех Тэтчера перекрывает общий гул. Он, без сомнения, снова обобрал торговцев до нитки.
— Знаешь, что я больше всего помню в том, как растил вас двоих? — вдруг спросил Сулин.
— Что?
— Вопросы. Боги, бесконечные вопросы, — он покачал головой. — Почему небо голубое? Почему рыбы живут в воде? Почему мы не можем летать? А если я не знал ответа, ты просто шла и спрашивала кого-нибудь еще, пока не находила его.
— Естественно.
— Мне всегда нравилось смотреть, как ты во всем разбираешься, — он потянулся и убрал прядь волос мне за ухо. — У тебя хороший ум, Тэйс. Острый, любознательный и добрый. Никогда не позволяй никому говорить тебе обратное.
— Отец…
— И упрямая, как мул. Точно как она, — его голос смягчился, почти потерялся на фоне веселья. — Она делала ровно то же самое, что и ты, когда глубоко задумывалась. Прикусывала губу и вот тут появлялась маленькая морщинка, — он осторожно коснулся места между моими бровями. — В первый раз, когда я увидел, как
