них мороков жутких да болезней невиданных! Ведь можешь!
Шмыгнула Леська носом ещё разок-другой, и притихла. Рукою беду отвела, а на заговор уже никакой силы не осталось.
— Не могу. Не могу я наводить мороки да хвори, и не проси даже о таком! Но и никуда не пойду, всем назло, — сказала она чуть погодя. — Не дождётесь! А только вредить не буду. Нельзя!
— Добрая ты слишком, — буркнул леший.
— Самой потом ведь лечить, больше некому, — рассудила Леся.
— Ну как знаешь!
Леший обернулся котом и, задрав хвост, встал у двери.
— Выпусти меня, что ли, — сказал как ни в чём не бывало, весёлым тенорком. — Пойду по Царству своему лесному прогуляюсь, подышу чистым воздухом. Там небось плохими да глупыми людяме не пахнет!
Хотела Лесняна его подначить, спросить про Белое-то дитя, чем тот пахнет… но не стала. Открыла перед котом дверь и выпустила.
Пирог она в выгребную яму бросила.
ГЛАВА 10. Хозяин чёрного меча
Утро второго дня семидневья, или как встарь его звали, серого дня, Лесняна проспала. Когда проснулась, то не сразу поняла, который час — такая хмарь стояла кругом. В окошко снаружи стучали. Сперва девушка подумала, что это такой сильный дождь. Но вгляделась и увидала с той стороны лицо, почти прижавшееся к мутному маленькому стеклу. Не узнать было, и травница испугалась: а вдруг это какой-то враг, вдруг её опять обидеть кто хочет? Хотя, скорей-то всего, кому-то помощь лекарки запонадобилась.
Леська додумать не успела: в дверь постучали, да так быстро, торопливо, громко, что её собственное сердце откликнулось точнёхонько в такт!
— Кто это? — спросила девушка.
— Леська, — звонко вскричала знакомый голосок. — Леська, беги, беда!
Она распахнула дверь, босая, неприбранная встала на пороге. Запыхавшаяся от бега Зайка кинулась ей на шею.
— Беда, Лесенька, — зачастила, запинаясь, — ты беги, их Калентий задержит. С ружьями идут. Я старосте сказала, он мужиков собирает, да только Линьки уже вперёд пошли, а эти ещё покуда сообразят да покуда выйдут…
— Леськ, что ты встала? Давай в лес! Зверей там своих зови или кто там у тебя в помощниках! — забасил от калитки другой голос.
Ну вот и Калентий пожаловал.
— Убирайся, — резко выкрикнула Леся. — Ведь из-за тебя всё! Подлец, змей подколодный, уходи, пока порчу не навела, тебе и себе назло! Предатель! Чтоб тебе…
— Хорошо, наводи, только сама уходи, — ответил Нося. — Прости уж меня, Лесь…
— Поздно просишь! — воскликнула Леська, от злости расслышавшая только последнее.
— Ну прости меня, дурня. Я дурак, что им наврал. Теперь они придут, трое Линьков да Воля Скорик... Говорят, дом подопрут и сожгут, ежели только ты не убежишь…
— Беги скорей. Авось тогда и домишко твой уцелеет, — взмолилась и Зайка, за руку Лесняну потянула. — Беги, Нося тебя прикроет, дом твой защитит.
— А дальше-то что? — одними губами спросила Лесняна, думая про пирог: вот кабы откусила не глядя, так и отравилась бы, и не вышла нынче из дома, тут бы её и пожгли. — Дальше что? Не век же мне в лесу скрываться…
— Уладится небось, — пробормотал Калентий и неуклюже повернулся к девушке. — Чай не вся деревня против тебя, есть и добрые люди!
— Добрые, — вспомнив пирог Отравы, фыркнула Леська.
Калентий наскоро обнял её да по щеке по левой пальцем провёл.
— Прости, Леськ.
А потом за калитку вытолкнул, как есть босую да в платье простом, да с косой растрёпанной. Так и побежала.
Бросилась к лесу испуганной косулей, да поздно было: позади выстрел грянул. Заставил Лесняну споткнуться. С перепугу она решила, что её ранили, но ни боли, ни крови не было. Неужто по Калентию стреляли или по Зайке? Но тут от дома донёсся шум, крик, девушка спохватилась и припустила побыстрее прочь. Сначала по тропке, потом через бурелом. Следом кто-то ломился больным лосем, и Леська молила, звала непослушными губами: «Дядюшка Ах, где же ты?!» Но леший, видно, боялся стрелялок, хоть и уверял, что они ему не вредят.
Второй выстрел высек щепу из липы, совсем рядом, и девушка вскрикнула. Дерево отозвалось болью, будто живое, и вопреки страху ей захотелось помочь растению, влить в него живительную силу. Но ноги несли Лесняну без остановки. Быстрее, быстрее! Мокрая после дождя трава была скользкой, лесной сор колол босые ступни. Грудь так и горела огнём, в горле было жарко, а глаза едва видели из-за набегающих слёз. Быть может оттого-то Леська и не поняла, что проскочила мимо человека, который стоял за толстой старой липой. Человек этот дёрнул девушку за руку, оттаскивая с тропы, и вовремя. В третий раз грохнуло. Ударила в соседнее дерево пуля, высекла мелкие крошки коры. Ещё б чуть-чуть, и попало бы прямо Леське в её бедовую, непутёвую голову! Вовремя её с тропки-то сдёрнули!
Девушка повернула голову, боясь увидеть сбоку кого-то невыносимо страшного, того, кто её тогда возле озера пугал, того, чью белую спину она видала вчера. Но он был уже не там. Он стоял на лесной дорожке лицом к тем, кто догонял Лесняну, и в руках его был меч. Чёрный, будто из угля был сделан. При этом ни ножен при нём не было, ни даже пояса, только ветхие штаны да кусок шкуры, невесть зачем на поясе болтающийся. Стоял он достаточно близко, чтоб Леся могла увидеть светлую полосу, что обвивала левую руку Белого дитя, а правая на этот раз была без чёрной ленты. Сам он был худой, жилистый, мышцы под белой кожей выглядели далеко не так внушительно, как у Носи, на котором едва рубашка не лопалась. Но тело лесного парня казалось сильнее и жёстче чем у всех, кого Леська видала раньше. Стыдно было смотреть на почти голого, да только, видимо, от страха, Лесняна не могла отвести от него взгляда.
И опять не могла она разглядеть его лица. Так и не повернувшись к дереву, за которым укрылась Леся, парень лёгкой неспешной походкой пошёл к её обидчикам.
— Стой, — пискнула девушка, — куда ты? Застрелят!
Он не ответил, даже не взглянул на неё. Просто пошёл навстречу стрелку, держа перед собой меч. Не так, как, по представлению Леси, с оружием ходят. Но и непохоже было, что он впервые за клинок взялся. Стоял спокойно, только мечом поигрывал. Узкое, чёрное лезвие было матовым и притягивало взор, и морозило нутро, но вдруг Лесняна заметила на нём тонкий белый просвет. Что это было? Девушка не сумела понять: Белое дитя шагнул навстречу кажущейся неминуемой гибели. Снова, уже в четвёртый раз, грохнуло, эхо в чаще коротко
