Белое дитя.
Она вспомнила и его безмятежный, чистый взгляд, и свое прикосновение к белой твёрдой коже, и кровь из раны на плече. Дрогнуло внутри, и Леська посмотрела в окно, будто ожидая, что там появится её спаситель.
— Сама же помнишь: страшный он, — с укором сказал Ах. — Такого страха нагоняет, что ни в сказке сказать, ни топором вырубить! Как могла ты, глупая девчонка, подмогу от него принять? Пусть бы его ружьяме да кольяме отсюда поскорее бы вышибли!
Девушка в испуге прикрыла ладошкой рот — будто не леший злое слово молвил, а она сама. Огляделась по сторонам, сотворила отводящие беду знаки, по столу постучала, прошептала заговор трижды.
— Глупая какая, разве от нечистой силы так спасаются? — прокряхтел дядюшка Ах. — Ладно, не дрожи, сам уйду.
— Не тебя я гнала, дядюшка Ах, а слово твоё негодное, — сказала Леська. — Ну как беду накличешь!
— На кого это? На этого это? На белого-то? Хах. Да и поделом ему!
— Он меня сегодня спас, — произнесла девушка строго. — И я этого не забуду.
Леший совсем разобиделся. Убедившись, что сегодня хозяйка дома пирогами его кормить не будет, да и хлебом простым в доме не пахнет, он убрался восвояси, даже слова на прощания не сказав.
Ну посмотрите-ка, подумала Леська. Сам ведь на выручку прийти побоялся, а Белое дитя вон как заругал. Что это такое было? Отчего леший так рассердился? Может, совесть замучила? Но разве ж у нечисти лесной совесть есть?
Девушка вздохнула и попробовала взяться за какое-нибудь дело, да только всё из рук валилось. Стук в дверь её напугал так, что она даже не сумела ничего вымолвить. Но почти тут же в окошке появилась подруга Заяна.
— Ты как тут? — спросила деловито. — А я вот насилу от мамыньки выбралась! Открой, Лесь!
— Не заперто, — пискнула Леська.
— А вот это зря, — упрекнула Зайка, входя в избу. — Я тебе тут поесть принесла. Небось у тебя и припасов-то никаких!
— Почти никаких, — вздохнула Лесняна. — Откуда им взяться?
Заяна поставила на лавку корзинку, и стала выставлять на стол «припасы». Леся только диву давалась, как подружка столько дотащила-то! Тут и крынка с молоком была, и свежие яйца, и кольцо колбасы. Даже кулёк с пряниками городскими, сахарными!
— Что там, в деревне-то говорят? — спросила Лесняна.
— Говорят, — махнула рукой Зайка, — не говорят, а языками дорогу метут. Камни бы такими языками ворочать или деревья корчевать! Ешь давай. Возьми вот пирожка с рыбой, вкусный. Бабуся пекла, нарочно для тебя старалась. Кто, как не ты, ей руки больные лечил!
Леся осторожно разломила пирожок. Внутри были рыба да лук, ничего более, и пахло так, что девушка нетерпеливо откусила почти половину.
— Нешто уедешь от нас? — спросила Зайка, тараща ясные глаза. — Как мы без тебя-то? Как бабуся моя? А курятник, вот ты заговорила от курьей почесухи, а ну как без тебя опять зачнётся?
Леська вздохнула.
— Боязно теперь оставаться, — сказала она. — Я и так думала к матушке пойти, но не теперь, а позже. Я бы уже пошла, да староста сказал, что послал за матушкой кого-то, неловко будет, ежели разминемся.
— А если случится что, пока она придёт? — спросила Зайка.
У Леськи от такого аж мурашки по всему телу побежали, но она виду не показала, а только встала лицом к окну и плечами зябко повела.
— Куда уж хуже, чем это вот всё, — сказала она. — Не думала я, что так повернётся. Так ведь думала я, что скоро замуж за Калентия выйду, и не будет ничего такого. Станем жить, избу поправим, курочек заведём…
Не удержалась, всплакнула, носом зашмыгала.
— Хочешь, я с тобою останусь? — спросила Зайка храбро. — До завтра. А завтра судить их будут, придём вместе.
— Иди уж лучше домой, — ответила Леся. — После всего, что нынче было, никто уже не придёт сюда опять. Сама знаешь: после грозы всегда благодать. А гроза уже прокатилася.
Сама не заметила, что начала говорить, как матушка: мудрёно да напевно. Словно сама себя успокаивала, сердце раненое убаюкивала!
Заяна будто только и ждала, что её отпустят: забрала пустую корзинку и побежала. Леська вышла на крылечко её проводить, и увидала невдалеке, у поворота, плечистую фигуру Калентия. Видно, его не стали удерживать да запирать. Вот и пошёл Зайку провожать.
Может, и сладится у них, может, и научит его Заяна уму-разуму, но Лесняне отчего-то неприятно было видеть, как подруга добежала до Носи и под руку его взяла. Не было у неё больше веры к нему, не было и приязни.
До самого вечера просидела Лесняна взаперти, носа наружу не высовывала. Все дела по дому переделала, чтобы себя занять, а голову от ненужных мыслей опустошить. Но мысли, будто мыши, лезли отовсюду, новые и новые, и Леськину голову покидать не собирались. То думалось ей про судьбу свою неловкую, то про людей глупых и жестоких, и хорошо, что не все такие. То вспоминалось, как леший обидное говорил. А пуще всего думалось про лесного парня, про Белое дитя. Кто он да как зовут его, и что ж он в лесу там делает, совсем один. Ведь невозможно человеку всегда быть одному, тоскливо и плохо ему, если не с кем поговорить ему и некому довериться. А ведь ещё и ранен он, ранен пулей злою, и это тоже нехорошо. Вот пойти бы в лес, да как найдёшь там его, одного, прячется небось…
И матушка всё не приходила да не ехала. Как стемнело, Леська не выдержала, вышла за калитку, на дорогу смотреть. Никого. Ушли два её охранника, покинули свой пост. Нечего их было винить: ушли к семьям, к жёнам да деткам своим, оберегать которых им важнее.
Никого… И тихо так, по-летнему да по-вечернему тихо. Когда ни травинка не согнётся, ни листочек не шелохнется.
Так одиноко вдруг стало Лесняне в этом мире, в этой со всех сторон навалившейся, будто перины, душной тишине, в этом сумраке вечернем, что она едва не заплакала. Запеть бы песню какую, только чтобы тишь да уныние разогнать, да что-то, как назло, на ум одни только протяжные страдания шли. А от них сердечку лишь больнее, душе лишь печальнее!
Словно весь мир оставил девушку одну-одинёшеньку, на краю деревни — как на краю света. И ничего больше в жизни не будет: только это безмолвие и постепенно надвигающаяся ночь.
ГЛАВА 12. Найдёныш
Долго стояла Лесняна, глядя в сгущающуюся темноту, как вдруг в лесу, где-то далеко, что-то отрывисто и гулко щёлкнуло.
