друга.
Гвит нахмурился.
— Ты уверена? Здесь, с нами, ты в большей безопасности.
Каз вопросительно взглянул на меня, затем уселся за стол.
— Пусть идет со мной. Одна рабочая рука у меня еще осталась, — он пожал плечами и тут же поморщился от боли. — Я подожду, пока она прихорашивается.
Как раз в этот момент пришли две служанки. Они принесли таз с горячей водой, мыло и сверток с одеждой. Я проводила девушек в свою комнату и, как только они все оставили, плотно закрыла за ними дверь.
Вода, как и обещали, была горячей и пахла душистым мылом. В свертке я нашла простое красное платье, свежую сорочку и чистые чулки. Я лихорадочно сорвала с себя грязные тряпки. Терла кожу до красноты, пока болотный запах не отступил. Отмывшись до скрипа, я расчесала волосы пальцами — расчески не было, так что пришлось обходиться тем, что есть. В итоге в тазу осталась жижа самого мерзкого вида. Я аккуратно сложила одежду Каза и оставила ее на стуле, чувствуя себя лучше, чем за все последние дни.
Наряд мне достался незамысловатый. Очевидно, хозяйка была рада отдать старье, чтобы выслужиться перед людьми Герцога, но щедрость ее имела границы. У платья была широкая юбка, удобная для верховой езды. Красная ткань изрядно выцвела, а шнуровка едва сходилась. Жизнь, проведенная за чтением книг, а не за тяжелым трудом в поле, в сочетании с любовью к сладкому, сделала мое тело мягким и округлым. К счастью, в куче вещей нашлись мягкие туфли, так что мне не пришлось разгуливать в одних чулках. Сапоги были бы надежнее, но дареному коню в зубы не смотрят.

Пробил седьмой колокол, когда мы с Казом вышли из трактира на улицы Гейледфорда. Народу все еще было полно: в витринах лавок и дверных проемах горели лампы. Очевидно, жизнь в городе затихала куда позже, чем в нашей деревне. Каз вышагивал рядом, несмотря на явный дискомфорт в раненой руке.
— Ну так что, расскажешь, от кого ты бежишь? — как бы между прочим спросил он.
Я чуть не споткнулась от неожиданности, мысли закружились вихрем.
— Я ни от кого не бегу.
— Ты едва не утонула посреди глухомани. С собой ни крошки припасов, — он поднял здоровую руку, загибая пальцы при каждом доводе. — Одета не по погоде, и ты ни разу не попросила нас отвезти тебя в какое-то конкретное место. Значит, ты уходила в спешке и возвращаться не планируешь, — он остановился и осторожно взял меня за локоть, заставляя повернуться к нему. — А это и называется «побег».
Я стиснула челюсти. Его зеленые глаза впились в мои, и я отвела взгляд, не в силах вынести этот испытующий взор.
— И бьюсь об заклад, фингал под глазом ты поставила себе не при падении в болото. Хотя сейчас он выглядит уже не так страшно.
На глаза навернулись слезы — перед внутренним взором снова возникло тело Мелоди. Отрицать очевидное было бессмысленно. Каз опирался на логику, за которую я сама всегда цеплялась в мире, где здравый смысл был редкостью. Мои плечи поникли.
— Ты прав. Я запаниковала и бросилась в болото, чтобы спастись после того, как… — горло перехватило, обрывая фразу.
Каз подошел ближе, мягко сжав мой локоть.
— Эй, все в порядке. Не нужно рассказывать, если тяжело. Прости, что надавил, но мне нужно было знать. Моя работа — искать тех, кто не хочет быть найденным, так что подобные вещи я чую за версту. Я могила и не стану больше лезть в душу, если только твои секреты не сулят нам проблем…
— Я не преступница. Ничего дурного я не совершила, — я вытерла глаза основанием ладони. Подбитый глаз и впрямь почти не болел. Даже слишком быстро он зажил.
Он усмехнулся:
— Верю. Я слышал, что ты наговорила Гвиту насчет наказания бедняков. Послушай моего совета: помалкивай о таких вещах.
— Это еще почему?
Мы продолжили путь по освещенным факелами улицам.
— Ты из простых работяг, это у тебя на лбу написано. И это нормально, я и сам такой. Да, я служу Герцогу, дело важное и благородное, но я не задираю нос. Я родился в захудалой деревне, и этого не изменить.
Я удивленно вскинула брови, ожидая продолжения.
— Люди вроде Гвита не понимают, каково это — не иметь ничего, потому что они никогда через это не проходили. Мы-то с тобой знаем, каково это — голодать не по своей воле. Не пойми меня неправильно, они отличные мужчины, и я за любого из них жизнь отдам, но есть вещи, которые им просто не дано постичь.
Я огляделась. Мимо проходили богато одетые горожане в платьях и камзолах по последней моде. Мужчины щеголяли аккуратно подстриженными бородами, а женщины — замысловатыми косами, уложенными в элегантные прически. Я нервно коснулась своих спутанных влажных волос, перекинутых через плечо.
— И ты не чувствуешь себя рядом с ними лишним? — спросила я.
Он пожал плечами.
— Может, когда-то и чувствовал, но это было давно. Я именно там, где должен быть, а если кому-то это не нравится — их проблемы. Понимаешь, о чем я?
— Не совсем. Я никогда не чувствовала себя своей. Всегда находилась причина, по которой я не вписывалась. Как бы я ни старалась, я не умею вести себя так, как от меня ждут. Я просто не знаю, чего они хотят.
Я принялась накручивать прядь волос на палец. Резкая боль прошила кожу головы, когда я натянула ее слишком туго.
— Я вечно притворяюсь, пытаюсь сойти за свою, но в половине случаев это даже не стоит усилий. Люди все равно избегают меня или обсуждают за спиной. Или заставляют чувствовать себя ничтожеством.
— Такова деревенская жизнь. Соседи срывают злость друг на друге. Им просто больше нечем заняться, — Каз легонько подтолкнул меня плечом — дружеский жест, заставивший меня улыбнуться. — Мир куда больше, чем ты думаешь, и создания в нем все разные. Ты еще найдешь свое место.
— Надеюсь. Я устала быть чужой, и то, что случилось прошлой ночью, вряд ли поможет мне вписаться.
— Ну, расскажи тогда что-нибудь о себе. Набросай портрет. Я ведь о твоем прошлом ничего не знаю. В основном потому, что ты, блин, скрытничаешь. Так что выкладывай то, что сочтешь нужным.
Я задумалась. Мы шли по булыжной мостовой, из таверн доносились шум и свет. В ночном воздухе плыла музыка — знакомая мелодия, исполненная на новый лад. Она была прекрасной, щемящей и нежной, и от нее мое сердце сладко заныло.
