не решились бы в здравом уме, каждая фраза как ядовитый плевок в душу. Они не кричали, но и не думали щадить меня. С холодной, прагматичной жестокостью они объясняли, какое место я занимаю в их иерархии. Место искусительницы, угрозы для всех приличных семейств, место отверженной.
Затем, словно по команде, они допили чай, встали, кивнули мне с тем же ледяным подобием вежливости и вышли, оставив на столе недоеденные булочки и несколько монет.
Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди своей прекрасной, пахнущей хлебом лавки, и чувствовала себя так, будто меня публично выпороли. Их слова, их ненависть будто повисли в воздухе, отравляя сладкий запах выпечки. Они не приняли меня. Вот так просто из-за предубеждения и отчасти женской зависти. Пожалуй, только сейчас я осознала, насколько дела плохи.
После ухода матрон в лавке повисла неловкая тишина, лишь подчеркивающая отсутствие покупателей. Солнечный луч по-прежнему весело отражался в новой вывеске «Хлеб и травы», безучастно скользя по подоконнику. Я машинально вытирала и без того чистый прилавок, стараясь не смотреть на оживленную улицу. Каждый прохожий, проходивший мимо, не заглядывая внутрь, отзывался в душе тихим уколом. Надежда понемногу таяла, уступая место нарастающей тревоге.
Через несколько часов дверь в лавку тихо скрипнула. Сердце встрепенулось, но это был всего лишь Арни. Он с деланной бодростью осмотрел полки.
— Ну как, хозяюшка, народ пошел? — спросил он, но по его глазам было видно, что он догадывался о моем положении и нелепых слухах.
— Пока тихо, — выдавила я улыбку.
— Ничего, пройдет денек-другой, распробуют! — он купил буханку хлеба и две булочки, оставив на столе монеты. Но мы оба знали, что с его стороны это всего лишь жест милосердия. С его уходом я снова осталась наедине с давящей тишиной.
Немного позже, словно серая ворона, прилетевшая на запах падали, появился Стефан Грей. Он нервно оглядел лавку, его бегающие глазки с любопытством выискивали признаки провала.
— Леди Арден! Разрешите поздравить с открытием! — проскрипел он. — Гм… Дела идут? Надеюсь, город оценил ваше… начинание.
Он купил одну булочку, аккуратно завернул ее в салфетку и быстро ретировался. Я была уверена, что к вечеру Сайрус будет в мельчайших подробностях знать о моем провале.
В окно я видела компании молодых людей, студенты сбивались в небольшие, разгуливая по городу. Они громко смеялись, что-то обсуждали, их молодые, энергичные лица были обращены друг к другу. Они пробегали мимо, не останавливаясь, не замечая мою лавку. Они были частью этого города, но жили в своем, академическом мире, где не было места сплетням о разведенных леди, бывших драконьих женах.
Бель спустилась вниз и молча устроилась на табурете в углу, поджав ноги. Уткнувшись подбородком в колени, она смотрела в окно на улицу. Ее молчание было красноречивее любых слов. Она видела, что лавка пустует, видела мое подавленное состояние, но в ее глазах читалось не злорадство, а тихая растерянность. Мы обе понимали, что пока проигрываем.
Сумерки мягко окутали город, небо постепенно становилось серовато-лиловым. Одна за другой лавки на площади начали закрываться. Гасли огни в лавках, захлопывались ставни. Скоро моя пекарня осталась единственным светлым местом на опустевшей площади, и от этого становилось не по себе. Глаза неожиданно наполнились слезами. Я прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как по щекам текут горячие капли. Казалось, все было напрасно. И деньги, и надежды, и силы, все это похоронено под слоем сплетен и равнодушия.
И вдруг сквозь гнетущих мыслей и пелену отчаяния до меня донесся взрыв молодого, беззаботного смеха. Я подняла голову и увидела в окно новую группу студентов. Они шли явно куда-то направляясь, полные ожидания вечера.
Пятница. Вечер.
У студентов не было семейных ужинов, их не звали на званые вечера к местным матронам. Они были свободны, голодны и искали, где бы провести время.
Я уже готова была опустить руки, как вдруг меня осенило: а что, если рано отчаиваться? Что будет, если не закрываться?
Все лавки в городе подчинялись какому-то негласному распорядку, заканчивая работу с заходом солнца. Но я была не как все. В моей прошлой жизни магазины, доставка еды, все работали круглосуточно, большие гора практически не спали.
Мне нечего было терять. Внутри зашевелился холодный и липкий страх. Остаться одной ночью в открытой лавке?
Я вспомнила о ломе, которым пыталась отодрать доски с окон, сходила за ним в подвал и положила под прилавок. Пусть лежит. На всякий случай. Потому что отступать я не намерена.
Затем я порылась в хламе, который не стала распродавать. И там нашла старый магический фонарь, покрытый пылью и паутиной. С потускневшим, но все еще целым кристаллом внутри. Воодушевление и надежда вновь затрепетали внутри. Я протерла стекло, встряхнула фонарь, и кристалл отозвался слабым голубоватым свечением.
С дрожащими руками я вышла на улицу и прикрепила его на крюк прямо над дверью, под самой вывеской. Свет хлынул наружу. Не теплый и желтый, как от масляных ламп, а яркий, голубовато-белый и холодный. Он выхватил из ночи вывеску «Хлеб и травы», делая ее видимой на всю округу, словно маяк. Но этого было мало.
Я вернулась в подвал и принялась искать что-нибудь подходящее среди оставшегося барахла. Нашлась деревянная дощечка, когда-то служившая полочкой. Засохшая, но еще пригодная кисть и небольшой пузырек с составом, который в темноте слабо мерцал, один из магических реактивов Мелинды. Я вдохнула в легкие пыльный воздух подвала, обмакнула кисть и аккуратно вывела на доске: «Открыто».
Я поставила ее на окно-витрину и буквы в свете фонаря замерцали мягким серебристым свечением, придавая обычной табличке волшебный вид.
Прошло не больше пятнадцати минут, когда первая пара студентов, привлеченная необычным светом, замедлила шаг.
— Эй, смотри, новое место! И открыто! — сказал один из них.
— Пахнет славно, — добавила его спутница.
Сначала зашла одна пара, потом еще несколько студентов. Вскоре в лавке стало шумно и оживленно. Молодые люди в мундирах и простой одежде с аппетитом ели булочки, запивая чаем, смеялись и шутили. Они были немного громкими, но их искренность и непосредственность создавали особую атмосферу, теплую и уютную. Они охотно платили, хвалили выпечку, и им было плевать, что говорят о моей репутации в городе.
Я металась между прилавком и кухней, подкладывая новые партии пирожков и булочек, и чувствовала, как по телу разливается странная, лихорадочная эйфория. У меня получилось! Злобные сплетни и презрительные взгляды, все это отступило перед простой человеческой потребностью в сытной еде и уюте. Лом под прилавком так и не понадобился.
Когда последний студент, поблагодарив, вышел в ночь, я облокотилась о прилавок, чувствуя
