по телу так, как будто имел на это все права.
Я оттолкнула его резко, со всей неприязнью, сорвав с себя его пальцы, как налипшую грязь. Щегол при этом так пьяно пошатнулся — и этого было достаточно, чтобы вся его стая за его спиной повернулась, следя коровьими глазами за бесплатным представлением.
— Не продаюсь, — едва ли не чеканя каждый слог, раздражённо прорычала я.
Однако толпа уже завелась. Сбоку вынырнула ещё одна туша — пьяная, широкая, с растянутой ухмылкой.
— Мы к тебе по-хорошему, а ты так грубо. Нехорошо. Совсем нехорошо. Никто не учил тебя манерам, маленькая стерва?
Толпа мужланов тут же разразилась зубастым, улюлюкающим хохотом. И страх — старый, родной, знакомый до дрожи в коленях — захлестнул меня с головой. Но кольцо-артефакт в моей руке в одну секунду сменило форму — вытянулось в призрачное лезвие, пульсирующее от вплетённой в него магии.
Я выставила его перед собой и низко, хищно прошипела:
— Только попробуйте и…
А потом я заметила, как жирный боров, тот, кто спровоцировал всё это, усмехнулся и кивнул кому-то левее за моей спиной. Я не успела даже обернуться, лишь услышала короткий свист биты. И звенящий удар по голове отдался в ушах лютым звоном, ознаменовавшим мой слишком оглушающий проигрыш.
Мир качнулся, померк. И дикий хохот стройным хором прорезал холод ночи. Их последний штрих, который точно не позволил бы мне заорать во всё горло, — впрыснутый в кровь наркотик, почти полностью парализовавший жертву.
Жаль, что не полностью.
Потому что я всё равно, к своему ужасу, рывками приходила в себя посреди собственного ада, который и не думал заканчиваться. И всё моё сопротивление, как и мольбы, были совершенно бессмысленны и наивны — магия в крови была подавлена наркотиком до нуля.
Так мой личный кошмар приобретал более чем реальную геометрию форм. В нём появились для меня новые, пугающие оттенки насилия.
Ведь все знают: бешеные псы, поймавшие жертву, никогда не выпускают трофей из лап, пока не растерзают каждый сантиметр кожи на рваные лоскуты. И всё это забавы ради. А я только и могла, что слушать их довольное рычание, похабные фразочки да шакалий смех где-то на фоне.
Но самым страшным моментом был тот, когда сквозь пелену ваты ужаса я услышала лязгающий грохот двери чёрного входа.
Кто-то щёлкнул зажигалкой. Вспыхнул огонь. И с ним — голос. Ровный. Чужой. Ледяной до корки.
— Вы что делаете?
Секунда мёртвой тишины. А потом — Хаос.
Один из них резко швырнул меня за спину в темноту, как тряпичную куклу. Кто-то другой рывком заткнул мне рот, будто я ещё могла кричать. А третий, пыхтя и криво усмехаясь, произнёс как ни в чём не бывало:
— Да так, развлекаемся с одной из твоих куколок… Хочешь присоединиться, Винсент?
Пауза. Пепел зашипел на снегу. А он даже не взглянул в сторону грязи, которой сам и правил. Лишь презрение — хрусткое, чистое — сорвалось с его губ так же легко, как дым с сигареты.
— Нет. Теперь это ваши объедки. Грызите сами.
И только настоящие монстры могли позволить себе так спокойно пройти мимо чужой боли, потому что никто и никогда не обращал внимания на их собственную.
Дрожь по телу и моя разбитая усмешка на губах — это не что иное, как абсолютное понимание его устоев. Мне тоже больше не было смысла замечать боль.
Я стала тем фонарём, который погас той снежной ночью и больше не хотел гореть. Ведь и целой планете, что давно погасла, было до лампочки, что я медленно подыхала в её грязной подворотне.
Ей не было жаль. И мне не должно было быть, но…
На мои щёки зачем-то продолжал так нежно падать пушистый снег, который больше не таял. А я, прикрыв веки, умудрялась даже в кромешной тьме видеть лазурное озеро его глаз.
Жаль, что в том сне я — всего лишь грязный снег. И лежала алым покровом на его глади.
Глава 9
Плевок и поцелуй
Ни прощенья, ни суда, ни перемирия.
Кровь за кровь, а всё умолчанное — лирика.
И пока её ты лил, подспудно жалуясь,
я ударила без слов.
Всегда пожалуйста.
© Майская — Пепельный дом
Время тянулось, как старый кисель, пахнущий забвением. Я в этой патоке лишь муха, намертво застрявшая в вареве, уже не способная больше взлететь. Чан с недюжинной силой не вовремя опустел, и теперь мне оставалось лишь плыть по его течению в ожидании того, что однажды я всё же камнем пойду ко дну.
И мне пора было уходить в ретрит, но в груди от чего-то без конца так нестерпимо жгло что-то упрямое и злое. Это был огонь, который не позволил мне сдохнуть в той подворотне, помог дотянуть до рассвета.
И тогда меня всё-таки спасли — за каким-то чёртом.
Притащили к врачам, которые долго и упорно зашивали нитками все рваные ссадины. Плевать, что на белой коже цветами распускались новые красные полосы. Я не обращала на них внимания, ведь знала: они заживут так же, как и все переломы.
Но в этот раз я действительно долго приходила в себя, проторчав больше месяца в стерильных палатах, залечивая жуткое сотрясение мозга и целый букет нелицеприятных травм.
Платил за всю эту роскошь в виде личных врачей и дорогих лекарств Винсент. Отпетый подонок, казалось, всерьёз думал, что во всём произошедшем виноват он.
Переубеждать его не было ни сил, ни желания. Лишь только тупое смирение с ситуацией, в которой мне каждый день приносили по охапке жгучих роз, которые выглядели инородно в царстве белого цвета и едкого запаха медикаментов.
Я же приходила в себя урывками, предпочитая вновь и вновь погружаться в сны и надеясь в каждом из них увидеть своё море. Но чаще всего просыпалась лишь от кошмаров, которые так медленно травили меня без конца.
Однако я упрямо держалась, ибо выдержка — прут из стали. Когда он ломался, я была просто обязана смести в совочек свои осколки и выплавить из них нечто более прочное.
И первое, что я сделала, почувствовав, как переставала опасно качаться почва под ногами, сказала Винсенту, что разрываю с ним контракт. И ваза с алыми розами неизбежно полетела в белую стену, добавляя красок там, где их так не хватало.
— Проклятие, Лили… Я же не знал, что это была ты! — взревел он тем голосом, что ломал и
