Глаза-льдинки вспыхнули, а голос, шёлк со спрятанным лезвием, резал элегантно тонко:
— Я, признаться, думала, ты всё-таки сдохнешь. Даже почти расстроилась, что тебя хватило ненадолго. Эти человеческие тела так хрупки, верно?
Пауза. И насмешливый наклон её хорошенькой головы.
— Ну и как? Понравилась тебе та любовь, о которой ты тогда так громко кричала?
Её слова ударили точно в швы, которые ещё не срослись. И, слыша эхо собственных криков в ушах, я внезапно замкнулась в себе. Где память, тварь, действительно так упрямо жалила меня, подбрасывая слишком противоречивые картины, твердящие мне о любви.
Но я лишь показательно равнодушно пожала плечами и кивнула согласно:
— Понравилось. До дрожи в коленках, — я усмехнулась и так едко прибавила: — Хотя… откуда тебе знать, каково это, а?
Я обязана была ужалить её в ответ, иначе бы сама отравилась этим ядом. Оттого я так широко скалилась во все зубы, которые не могли разорвать её эфемерную глотку прямо в этом храме, полы которого куда лучше смотрелись бы в алом тоне.
Ведь у их праведной богини руки были ни чище моих. Просто она скрывала их под белыми перчатками высокомерия. А я — нет.
Так, наступая на неё грозовой бурей, я невольно поднимала тон, который громом отдавался в моей же груди:
— Понравилось! И ещё как! — выкрикнула я с надрывом, а после с хриплой усмешкой, через слёзы, которых не было, произнесла: — А тебе ведь и правда не довелось так кричать. Ни разу за всю свою безупречно вечную жизнь, да? Ну так кто из нас с тобой действительно жил, Ариннити?
Мой шаг вперёд заставил её глаза слегка расшириться. Я увидела, как она впервые отступила — и это был мой триумф. Потому я продолжила, уже тише, но с той же злой сладостью в голосе:
— Только не завидуй мне, прошу. Иначе петля твоего милосердия ещё туже затянется на моей шее.
И я склонилась к ней ближе, чеканя каждое слово, словно удары под ребро и глубже:
— А мне ведь это может понравиться!
Её лицо — совершенное, точёное, прекрасное — трескалось от непонимания. Потому что она ожидала увидеть меня разбитой и побеждённой, но я только продолжала давить на неё, занося острый кинжал из слов, как лезвие к горлу:
— Хочешь узнать, каково это? — прошипела я с убийственной лаской. — Ну так я сегодня добрая… покажу!
Слов хлёстких было так много внутри, но я выбрала самый извращённый способ из всех, что мог причинить ей боль. И, возможно, единственный, который она действительно запомнит.
Пока богиня втягивала воздух, который ей и не нужен был, вместо удара ножом под ребро — я заткнула её поцелуем. И яд моей боли цианидом стекал по губе прямо в её нутро.
Это был поцелуй яростный и жестокий, пропитанный ненавистью и раздражением. Настолько же болезненно горячий, как жжёт снег на обмороженных руках.
И Ариннити явно не ожидала от меня такой подставы. Оттого, вероятно, только спустя пару секунд она всё же отшатнулась от меня в ужасе — уязвлённая, унижённая и узнавшая, каково было мне пребывать в теле, где никто и никогда не считался с моим мнением и желаниями.
Так мелочь — всего лишь поцелуй, один импульсивный акт моей ярости — выбила из Ариннити весь её богоподобный пафос. Она потеряла всю свою уверенность, с ужасом прикасаясь к собственным губам, как к ещё одной осквернённой святыне.
Я, окрылённая своей жалкой, но триумфальной победой, с издёвкой раскинула руки, точно копируя ту нелепую статую за спиной. И рявкнула ей в ответ, громко, зло, торжествующе:
— Всегда пожалуйста! Добавки хочешь⁈
Богиня посмотрела на меня поражёнными глазами. Её губы дрожали, словно она вот-вот заплачет. Но вместо этого она сжала зубы до боли и рявкнула, возвращая в ответ мою же фразу:
— Иди на хуй, дочь Ненависти!
А я с самодовольной полуулыбкой и томным выдохом шепнула, будто всерьёз признаюсь ей в своих чувствах:
— Я тоже люблю тебя, Ариннити.
Моё подмигивание — карикатурное, демонстративное, наглое — стало последней каплей. Она захлебнулась собственной яростью, не найдя, что ответить, и исчезла. Просто испарилась в воздухе, оставив меня тет-а-тет с моим праведным гневом.
И с абсолютной, выстраданной победой.
Тогда я с размахом и криком ударила ногой по ближайшей лавке, с хрустом опрокинув её. Она упала тяжело, гулко, как падала броня, как рушилась вера.
Я же неровно дышала и тёрла воспалённые глаза, в которых едва не полыхали искры. А потом вдруг сорвалась на смех — нервный, трескучий, как искра в сухой траве.
Потому что я сделала невозможное: мне впервые действительно удалось отомстить Ариннити её же монетой.
Несмотря на то, что прибежавшие на шум жрицы едва не схватили меня с поличным, я совершила нечто большее, чем погром в храме.
Я учинила настоящий разлад в душе их богини. И это осознание оставило горько-сладкий след не только на моих губах.
Глава 10
Затишье перед бурей
Скажи, кто весною не обречён порой
вспоминать о следах зимы?
Пусть будет отчаянностью пьяна надежда на тех,
кем мы сможем стать.
Когда наконец-то придёт весна,
я попытаюсь её обнять.
© Defin
Я задыхалась. Каждый вдох вырывался из горла с хрипом, а пот катился по мне градом, стекая в ложбинку грудей. Сердце колотилось с такой яростью, будто хотело выскочить наружу и прикурить. Ноги подкашивались, движения становились сбивчивыми и неловкими, но Питер был неумолим: он продолжал двигаться в прежнем ритме, не сбавляя темпа ни на секунду, и заставлял меня держаться.
— Пит… пожалуйста… — выдох сорвался с губ, почти как стон, почти как проклятье. — Сбавь темп… я не выдержу…
Парень вновь был недоволен моей выносливостью. Он пыхтел рядом, но не поддавался моим мольбам — в его лексиконе не было слов «замедлись» и «отдохни».
— Терпи, Лили. Конец скоро.
— Ты убийца… — задыхаясь, прохрипела я.
— Нет. Я твой тренер.
Точно. Это ведь была очередная попытка закалить моё тело с помощью утренних пробежек, чтобы я могла хоть на миг перестать чувствовать себя до омерзения слабой.
Я сама напросилась на регулярные тренировки с Питером. Только вот, соглашаясь, не подозревала, что это рыжее солнце окажется таким удивительно жестоким.
И это был даже не первый месяц наших «утренних пыток». Снег сошёл, уступив место влажному, обжигающему весеннему зною. А Питер, упорно готовившийся к выпускным экзаменам
