стены, и кости — в труху.
Вот только я так равнодушно пожала плечами.
— Поздно. Объедки догрызли.
И Винсент задыхался от немой ярости, отказываясь понимать одно: мы были с ним до омерзения похожи. Именно поэтому мне было плевать, что он там чувствовал на самом деле.
Я делила всё на ноль своим безразличием к собственной судьбе, у которой уже не видела смысла спрашивать, для чего я здесь. Это проклятие выело из меня всё, и это легко читалось в провалах моих чёрных глаз, отражающих вечность, по которой так скучала моя душа.
— Невелика беда, найдёшь себе нового артифакторика на замену. А меня уже оставь в покое, Винсент, — выдохнула я почти беззвучно и закрыла глаза, пытаясь погасить эти мёртвые звёзды, пульсирующие изнутри под веками.
И зачем он тогда взял мою руку? Так мягко, почти трепетно. Неужели не понимал, что эта нежность всегда только делала больней?
Я распахнула глаза и разрезала его напополам одним взглядом. Но он не отдёрнул ладонь, лишь выдохнул тихо, стойко и спокойно:
— Ладно. Не хочешь делать артефакты — не надо. Я не в силах тебя заставить, но…
— Не смей, — отрезала я и вырвала руку, точно обжёгшись.
Ведь конец всей этой фарсовой пьесы был предопределён: глава одной из бандитских группировок вовсе не был исключением. И, кажется, так же, как и остальные проклятые мальчишки, влюбился в меня. Пусть и своей странной, больной любовью, которая грозила мне большими проблемами.
От этого мне было только хуже.
Ведь монстры с нежной начинкой были мои любимые — те, кто ненавидел себя больше, чем кто-либо иной. И пусть они могли пытаться заслужить эту проклятую любовь годами, пытались бы выторговать её, выгрызть у судьбы зубами, но никогда бы на деле не поверили в то, что действительно достойны получить её в ответ.
И именно поэтому ему было так просто поверить в мои слова — жестокие, отточенные и насквозь лживые, но убедительные до тошноты:
— Ты правда не понял?.. Я с тобой не хочу иметь ничего общего. Ты мне отвратителен — ты, твой грёбаный бизнес и твой вонючий клуб, полный двуногих шакалов, которых ты покрываешь! — я закатила глаза, а мой голос сорвался под конец, треснул от ярости, за которой, увы, слишком явно видна была жгучая, предательская обида.
И мой крик — стекло, бьющееся в грудную клетку. Но он — гранит. Гранит, который крошился, когда Винсент подскочил с места и врезался руками в край моей больничной койки, пружины которой жалобно заскрипели, когда он прорычал мне в лицо:
— Да их даже больше нет в живых!
Фраза ударила, как выстрел в упор. И я замерла. Его взгляд — смесь голубого льда и чернильной тьмы — скользил по моим приоткрывшимся от шока губам, и его кадык дрожал от усилия проглотить собственное признание.
Ведь оно весило больше, чем все пустые «люблю», что я когда-либо слышала. Больше, чем тысячи чужих клятв.
Только я всё равно не могла не спросить его громким, как крик, шёпотом:
— И после этого ты думаешь, что хоть чем-то лучше них?..
Я качала головой и прятала взгляд. Ведь он не должен был знать.
Не должен был понимать, что эта ненависть во мне родилась не из презрения, а из того, что он украл у меня то единственное, что я считала своим по праву: моё право на месть.
И лишь потому я указала ему на дверь, выплюнув ему прямо в лицо сухой остаток:
— Убирайся.
Мой голос — не выше шёпота, но в нём было больше злобы, чем в самом страшном проклятии.
— Уходи, я сказала! Не хочу тебя видеть. Никогда!
И Винсент ушёл, пусть и скрипя зубами от бессилия.
Ушла и я, вышвырнутая за порог клиники, оплачивать которую больше было некому. И всё ещё пошатываясь от слабости и кучи лекарств в крови, которые пытались сдержать плотину боли внутри меня, я побрела в никуда.
На мне было всё то же порванное пальто, которое местами зияло запёкшейся кровью. Мой личный знак: я вновь выжила. Хоть и не знала зачем.
И только когда я, дрожа, залезла во внутренний карман, мои пальцы нащупали то, что напомнило мне: не всё было потеряно.
У меня всё ещё было нечто, что каким-то чудом не попало в лапы бандитов. Хоть они и облапали всё моё тело в поисках незапятнанного, но потянуться к сердцу не посмели. А именно там я и сохранила своё маленькое сокровище.
Часы в моей поломанной руке так издевательски ярко блестели начищенным серебром, отблесками надежды показывая время, которое ещё зачем-то было мне отмерено. Как будто кто-то всё ещё верил, что я знала, что с ним делать.
А я не знала. Не знала, как начать сначала, если всё, что было позади, я сама же безжалостно сжигала, даже не оборачиваясь на собственные пепелища.
Щелчок крышки — единственный звук в пустоте. И я снова, в который раз, провела пальцами по выгравированной на лицевой стороне тонкой вязи дракона. Слишком символично и смешно мне было осознавать, что это была единственная вещь, которая у меня осталась после моего очередного катаклизма.
С ней я и пришла туда, куда ноги сами меня привели. Я просто хотела натянуто улыбнуться в лицо безмолвной статуи, стоявшей в храме с широко раскрытыми руками. Она встречала всех одинаково: палачей и жертв, верующих и сломанных, как будто не замечала разницы.
Храм великой Ариннити — фарс и лицемерие, возведённые в культ. А я стояла у её алтаря, грузно привалившись к позолоченному ограждению между мной и святыней, и так смачно, жирно плюнула прямо в её «сердце» — священный грааль с её заветами, освещённый ритуальным огнём.
И на нём так отвратительно стекала моя слюна, высказывающая всё, что я думала об их религии. Мой поступок был так же уродлив и по-человечески мерзок, как и всё, что я в этот момент чувствовала, пока стояла там в одиночестве посреди глубокой ночи и улыбалась разбитыми губами — просто назло.
— За такое тебя могут и повесить, знаешь ли.
Пришла ко мне из ниоткуда та, чьих нравоучений я никогда не просила. Поступь её была легка, а взмах длинных ресниц не вызывал ничего, кроме необоснованного восхищения.
Однако меня извечно тянуло блевать от её показной выверенности. Я повернулась к ней через плечо и лишь оскалилась шире — больше по-звериному, чем по-человечески.
Она, конечно же, ответила тем же.
