лишили Совет развлечения.
Эстен улыбнулся:
— Совет не любит непредсказуемость.
— А я не люблю, когда воруют людей, — сказала Вера.
Рэйгар шагнул ближе к Эстену.
— Ещё одна бумага — и я буду считать это личным, — сказал он ледяно.
Эстен не испугался. Он только наклонил голову:
— На суде мы будем считать личное лишним.
Зал Совета был тем же, что на балу.
Только без музыки.
Свечи горели ровно, как глаза тех, кто сейчас будет решать её судьбу. Стол Совета Чешуи сиял тёмным деревом и резьбой крыльев. На помосте — канцлер, жрица печатей, несколько седых мужчин в драгоценных воротниках.
И Селестина.
Она сидела там, где “не имеют отношения”. В белом платье, будто специально, чтобы выглядеть невиновной. Волосы уложены идеально. На губах — улыбка, мягкая как подушка, но внутри неё — иглы.
Вера вошла и почувствовала, как зал сделал то же, что сделал на балу: проглотил звук.
Её опять смотрели.
Но теперь она смотрела в ответ.
— Вера Арден, — произнёс канцлер. — Вы обвиняетесь в колдовском вмешательстве, воровстве силы, подрыве власти герцога Ардена и распространении проклятия на земли Империи.
— Красиво, — сказала Вера. — Давайте по пунктам.
Кто-то в зале шевельнулся. Не ожидали.
Селестина улыбнулась шире.
— Вера, — произнесла она сладко. — Ты всегда любила спорить. Но здесь не кухня Чернокамня.
Вера повернула к ней голову.
— А ты всегда любила прятаться за “здесь”, — сказала она спокойно. — Но мы обе знаем: ты это устроила.
Селестина приложила ладонь к груди.
— Какой ужас, — прошептала она. — Обвинять меня без доказательств…
— У меня было доказательство, — сказала Вера. — Его забрали по бумаге на въезде.
В зале пошёл шёпот.
Канцлер поднял руку:
— Тишина.
Жрица печатей улыбнулась так же, как тогда.
— Вера Арден, — мягко сказала она. — Ваши слова — это попытка отвлечь. Мы имеем свидетельства: ваши настои, ваши “мази”, ваши слова о правде, ваши… вмешательства в печати.
— Вы называете травы колдовством? — спросила Вера. — Тогда запрещайте сад.
Жрица чуть наклонила голову.
— Мы называем колдовством то, что влияет на клятвы и кровь.
Вера почувствовала, как браслет стал холоднее. Рэйгар рядом напрягся — она почувствовала это, не глядя.
— Вы говорите о герцоге, — сказала Вера.
— Мы говорим о влиянии, — ответила жрица.
Селестина вздохнула театрально:
— Герцог страдает. Он был сильным, пока… — она бросила взгляд на Веру, — …не появился источник.
Рэйгар стоял рядом, как камень.
Но Вера видела: ему трудно молчать. Не потому что он хочет оправдаться — потому что каждое слово здесь могло сжечь его изнутри.
Канцлер кивнул Корвину Сарру — инспектор печатей вышел вперёд. Тот самый, с липкой улыбкой.
— Мы имеем доклад, — сказал Корвин, — что при попытке очищения герцог Арден проявил признаки заражения. Пламя под кожей. Это может означать…
Селестина мягко закончила:
— Что его привязали.
Вера почувствовала, как у неё внутри поднялась ярость — чистая, чёрная.
— Вы хотите сказать, что я его привязала? — спросила она.
Селестина смотрела на неё с сочувствием.
— Я хочу сказать, что ты не понимаешь, чем играешь.
— Я понимаю, — сказала Вера. — Вы играете огнём. И называете это законом.
Жрица печатей подняла ладонь.
— Достаточно слов. Круг проверки.
Двое служителей вынесли тонкий обруч с рунами — круг правды. Вера узнала этот металл: он пахнул тем же, чем пахла печать огня у ворот Чернокамня.
— Вы встанете в круг, — сказал канцлер. — И ответите на вопросы Совета.
Вера посмотрела на Рэйгара.
— Если я войду, — тихо сказала она, — это может ударить по твоей клятве.
Рэйгар не смотрел на неё.
— Войди, — сказал он холодно, громко, для зала. — Ты же любишь правду.
Вера поняла: это его способ дать ей опору, не выдавая себя. И всё равно это кольнуло — больно.
Она шагнула в круг.
Металл запел. Браслет на запястье обжёг мягко — как предупреждение: не ври, но и не говори то, что убьёт.
— Вера Арден, — спросила жрица печатей сладко. — Вы привораживали герцога?
Вера улыбнулась.
— Нет, — сказала она. — Я его злила.
Круг не вспыхнул. Значит, правда.
В зале кто-то хмыкнул, кто-то ахнул.
Селестина прикусила губу — едва заметно.
— Вы воровали силу? — продолжила жрица.
— Я спасала жизнь, — сказала Вера. — Когда ваша печать пыталась его убить.
Круг дрогнул, но не вспыхнул. Опять правда.
Корвин нахмурился.
— Вы вмешивались в печати? — спросил канцлер.
Вера медленно вдохнула.
— Я защищала людей, — сказала она. — Потому что никто другой не защищал.
Круг снова не вспыхнул.
Селестина резко встала.
— Это манипуляция! — голос её прозвучал слишком громко для “невинной”. — Она переворачивает вопросы! Она не отвечает по сути!
Вера посмотрела на неё.
— По сути? — спросила она. — По сути ты хочешь, чтобы меня сожгли. Только так, чтобы у тебя руки остались чистыми.
Круг дрогнул.
Селестина побледнела.
— Ложь, — прошептала она.
Круг вспыхнул — на секунду. Очень коротко. Но все увидели.
Тишина в зале стала режущей.
Селестина медленно села, улыбаясь из последних сил.
— Круг может ошибаться, — сказала она мягко. — На сильных колдуньях…
— Или на сильных лгуньях, — сказала Вера.
Канцлер кашлянул.
— Достаточно. Следующий вопрос.
Жрица печатей улыбнулась снова — уже опаснее.
— Вера Арден, — произнесла она. — Вы готовы принести клятву покорности Совету и отказаться от управления Чернокамнем?
Вера поняла: вот оно. Капкан. Если она откажется — Совет получит повод. Если согласится — она станет пустой.
Вера подняла подбородок.
— Нет, — сказала она. — Я управляю Чернокамнем по вашему же постановлению. И я плачу долги. У меня есть учёт.
Она кивнула Саймону — тот стоял в стороне и дрожал, но держал книгу учёта как щит.
— Учёт — не аргумент против колдовства, — сказал Корвин.
— Но аргумент против “нежизнеспособности”, — ответила Вера. — Вы же хотите “порядок”? Порядок — это цифры. А не костры.
В зале зашевелились.
Канцлер поднял руку:
— Свидетели?
— Есть, — сказал Рэйгар неожиданно.
И это было не слово — это было действие.
Он шагнул вперёд. Вышел из своего “протокола”. Из своей дистанции. Из своей ледяной рамки.
— Введите, — приказал он стражникам у дверей.
В зал вошли двое из деревни: Эган, винокур, с руками, пахнущими спиртом, и женщина с усталыми глазами — та самая мать.
Они смотрели на золото зала как на чужой мир. Но стояли ровно.
— Говорите, — сказал канцлер.
Женщина сглотнула.
— Я… — голос дрожал. — Я купила настой у хозяйки Чернокамня. Мой сын перестал задыхаться.
— Она взяла плату? — сухо спросил Корвин.
— Да, — сказала женщина. — И дала ещё хлеб.
Эган хмыкнул:
— А я дал ей спирт. И воск. За товар. Это торговля, не колдовство.
— Вы — простолюдины, — холодно сказал один из советников. — Вы не понимаете магии.
Вера сделала шаг вперёд в
