понимающе кивает.
— Завтра я зайду проведать миссис Рид, — он собирает инструменты.
— Конечно, — соглашаюсь я.
Каттер уходит. Его провожает миссис Филипс. После возвращается ко мне, и мы вместе укладываем Карен в постель. Экономка остается с ней, а я быстрым шагом иду в столовую.
Дверь распахнута, внутри горит свет. Я велел ничего не трогать, и слуги, надеюсь, послушались. Впереди у меня долгие разговор с каждым из них о том, что делали и кого где видели.
На столе застыл наш неоконченный ужин. Моя тарелка наполовину пуста. Ее — почти нетронута. Бокалы с вином…
Я подхожу к столу. Беру бокал Карен. Подношу к носу. Обычный запах вина. Моя коллекция, выдержанное, тонкое. Ничего постороннего.
Ставлю бокал на место и чувствую это.
Запах.
Тот самый. Тухлый, гнилостный. Он исходит не от бокала. Он исходит… от скатерти. От салфетки, которая лежит возле тарелки Карен.
Я хватаю салфетку, подношу к лицу и меня выворачивает. Боги, как можно было не заметить эту вонь раньше?
Но Каттер не чувствовал. Миссис Филипс не чувствовала. Почему я чувствую сейчас?
Я сжимаю салфетку в кулаке. На белоснежной ткани едва заметное пятно. Кто-то пропитал ее чем-то. Чем-то, что не оставляет следа для обычного человека. Чем-то, что чувствую только я.
Только истинный? Или только дракон?
Я прячу салфетку в плотный пакет и укладываю в магическую шкатулку. Отвезу для экспертизы в бюро.
И тут меня осеняет. Воспоминание вспыхивает в памяти, словно фонарь. Мне десять. Мой день рождения. Передо мной стоит отец в праздничном костюме. Он очень зол.
— От твоей матери воняет, как от помойной крысы. Я не хочу ее видеть, — выплевывает он каждое слово.
От нее воняет…
Разлад между родителями начался, когда отец стал жаловаться на неприятный запах.
42
Карен
Вой. Протяжный, леденящий душу вой разрывает мне сердце. Он доносится откуда-то издалека, проникает сквозь стены, сквозь одеяло, сквозь кожу. Я знаю этот звук. Сад. Сад воет по ночам.
Я пытаюсь открыть глаза, пошевелиться, подняться. В голове стучит мысль: надо что-то сделать. Надо встать, надо прекратить вой, помочь. Но темнота не отпускает. Мрак поглощает меня целиком, лишая чувств. На меня наваливается тяжесть.
Пустота.
Вновь звук. Это чье-то дыхание. Ритмичное, хриплое, щекочущее, нечеловеческое. Оно принадлежит зверю. Огромному зверю с когтями и горящими глазами. Он здесь — в моей комнате. Я слышу, как скребут когти по паркету, как ворочается огромная туша совсем рядом с кроватью.
Сердце пропускает удар, затем начинает колотиться где-то в горле. Я должна открыть глаза. Должна увидеть, кто или что находится рядом. Должна защищаться.
Но тело не слушается. Оно тяжелое, чужое, будто налитое расплавленным металлом. Я тону в этой тяжести, проваливаюсь обратно в темноту, а вой и дыхание преследуют меня, сплетаясь в кошмарную колыбельную.
В следующий раз я просыпаюсь от тишины. Пустая и звенящая, она давит на уши. Ни воя, ни тяжелого дыхания, ни скрежета когтей. Только мерное тихое постукивание. Звук успокаивает и одновременно возвращает к уютным воспоминаниям из детства.
Я с трудом разлепляю веки.
Свет за окном серый, предрассветный или сумеречный — не понять. В камине лениво догорают угли, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. В кресле у камина сидит миссис Филипс.
Стук-стук.
В ее руках — вязальные спицы и клубок темно-зеленой шерсти. Движения экономки размеренные, почти механические. Лицо спокойно, но в уголках глаз залегла усталость.
Я пытаюсь позвать ее, но из пересохшего горла вырывается только сиплый хрип. Миссис Филипс мгновенно поднимает голову, роняя спицы.
— Миссис Рид! — она вскакивает с кресла и через мгновение уже склоняется надо мной, ощупывая лоб прохладной ладонью. — Хвала богам, очнулись. Три дня. Три дня вы метались в жару.
Три дня?
Я пытаюсь осмыслить это, но мысли ворочаются медленно. Воспоминания всплывают обрывками: ужин, вино, Хартинг, а потом… потом темнота и вой. И зверь в комнате.
— Зверь, — хриплю я, вцепляясь слабыми пальцами в рукав ее платья. — В комнате был зверь. Я слышала…
Миссис Филипс смотрит на меня с настороженностью. Она берет мою руку, осторожно отцепляет от рукава и гладит по влажной ладони.
— Никого не было, миссис Рид. Я все эти дни не отходила от вас дальше, чем на пять минут. Ни зверей, ни звуков. Только вы и ваши кошмары.
Кошмары. Это были кошмары?
Но вой в саду… Я слышала его. Я уверена, что слышала.
— В саду… — начинаю я, но экономка мягко меня перебивает.
— В саду тихо, как обычно. Вам показалось, миссис Рид. Болезнь иногда рисует жуткие картины.
Я закрываю глаза, проглатывая горький ком. Показалось. Конечно, показалось. Откуда в моей спальне взяться зверю?
— Что со мной случилось? — спрашиваю я, чувствуя, как силы снова начинают покидать меня.
Миссис Филипс вздыхает. Она поправляет одеяло, укутывая меня плотнее, словно пытаясь защитить от невидимой угрозы.
— Порча, миссис Рид. На вас наслали порчу. За ужином. Доктор Каттер сказал, магическое воздействие, въевшееся в энергетику. Если бы не мистер Хартинг… — она осекается, качает головой. — Не будем о плохом. Главное, что вы пришли в себя.
Порча. Это слово тяжелым камнем падает куда-то в живот. Кто? За что? Но ответ приходит сам собой, горький и очевидный. Дирк. Кто же еще? Не хочет так просто меня отпускать. Он понял, что не выиграет дело и решил избавиться от меня до того, как правда вылезет наружу. На мертвую жену свалить преступления легче, чем на живую.
— Я должна… — я пытаюсь приподняться, но миссис Филипс мягко, но настойчиво укладывает меня обратно.
— Вы должны лежать, миссис Рид. Мистер Хартинг рвет и мечет. Он всех слуг допросил, каждый угол в столовой обыскал. Верит, что кто-то из своих… — она снова замолкает, и в ее молчании чувствуется что-то недосказанное.
Я смотрю на миссис Филипс, на ее усталое лицо, на вязание, упавшее на пол. Она не спала трое суток. Ради меня. Чужая женщина, которая при первой встрече смотрела на меня коршуном.
— Спасибо, миссис Филипс, — шепчу я, и в горле снова першит.
— Полно, — она смущенно отводит взгляд. — Вы — невеста мистера Хартинга. Мой долг заботиться о вас. Да и… — она запинается, потом добавляет тише: — Вы ему небезразличны. Очень небезразличны. Я таких глаз у него не видела никогда. Мистер Хартинг дорог мне, и я сделаю все, чтобы он был доволен.
Я не знаю, что на это ответить. Внутри все переворачивается, смешивая слабость, страх и странное, пугающее тепло.
Миссис Филипс поднимается, разминая затекшую спину.
— Я сейчас
