Потом чего-нибудь поедим.
Ирине показалось, что за месяц пути она говорить разучилась. Даже самые простые слова даются с трудом. Хочется молчать и слушать, как суслики посвистывают в чахлой траве.
«Я не приживусь здесь. Если река не вернет обратно, погибну от скуки и зароют меня с почетом в ближайший холм. А потом советские археологи достанут мои жалкие останки и будут гадать, какой династии царевна и почему ушла во цвете лет».
Представив картину собственных раскопок во всей душераздирающей трагичности и красоте, Ирина вдруг развеселилась, подхватила на руки Сайрама и отправилась смотреть новые покои.
"Если там все плохо, никто же мне не мешает дизайн изменить. Стены можно расписать фресками с изображением водопада, окошечки завесить тростниковым жалюзи, подобрать эксклюзивные светильники Made-in-China… десятый век, империя Дзинь. Ха-ха…
Ирманкул, вроде, не жадный, попрошу, чтобы мебель приобрел и посуду ручной работы. Можно подумать, здесь бывает другая… А река никуда не убежит, на реку я успею всегда…"
Глава 20
Секрет аравийского масла
Пока слуги на кострах грели воду, Ирина с тополем обнималась. Соскучилась по деревьям, а тут по углам двора растут настоящие высокие тополя. Правда, не похожи на привычные, сибирские — у местных листья более округлы и покрыты снизу серебристым пушком.
Скоро подошла Аруке — позвала чай пить. Лепешки здесь тоже удивили — огромные для хлебов, размером с колесо от подросткового велосипеда, пышные по краям и вдавленные посредине. Щедро присыпанные семенами кунжута, глянцевые, блестящие от масляно-яичной помазки, украшенные затейливыми надрезами.
Ирина рассматривала их, как музейные экспонаты, восторженно шептала Аруке:
— В центре лучиками звезды выложены кусочки грецких орехов вокруг запеченной изюмины — как же красиво!
Белобородый старик разрезал маленькую желтую дыню — по двору поплыл аромат теплой душистой мякоти. А мокрый сыр оказался солоноват, после него Ирина выпила две чашки зеленого чая, помылась, чистую одежду надела и задремала в тени. Аруке сидела возле нее, помахивая камышовой метелкой — отгоняла мошек, сама беспрестанно зевала. Скоро её сменил Василько.
— Поспи. Покараулю от гнуса. Экая же напасть! А немудрено — водища-то рядом.
Тихо, спокойно, лениво тянулось время на женской части двора, потрескивали цикады в тополиной листве да где-то вдалеке квохтали куры.
Когда уже солнце склонилось к далеким горам, Ирину щенок разбудил. Забрался на подстилку, до подушки дотянулся, на задние лапки привстал и потерянно скулил, тыкался мордочкой в лицо, требовал вниманья. Не открывая глаз, Ирина притиснула его к груди, собиралась еще поспать. И вдруг незнакомая боль кольнула внизу живота, резко захотелось сбегать по-маленькому.
«Не надо было мне столько чая хлебать вприкуску с инжиром. До сладенького дорвалась, вот балда!»
Ирина сонно теребила волосы, досадуя, что не просохли толком, свалялись в комья.
«Теперь два часа их разбирай, старайся… Надо успеть, пока не пришел Ирманкул».
Аруке возилась во сне, шевелила губами, хныкала. Наверно, снилось, что продали её в услужение злому баю — тот заставляет носить полные ведра воды и чесать овец. Ирина погладила девочку по растрёпанным косам, встала с циновки и прошептала Василько:
— Интересно, где тут туалет, в смысле, специальное место?
Василько голову в сторону повернул, и только сейчас Ирина заметила женщин, сидящих на коврике в трех шагах от лежанки: две натуральные бабулечки — сморщенные, маленькие, одна помоложе и подородней с любопытными лукавыми глазами.
Ждали, пока проснется хатун. Принесли воду умыться и большой поднос с угощеньем. Орешки, виноград, персики, яблоки, груши, сливы — глаза разбегаются!
Ирина умиленно вздохнула и показала рукой на задворки:
— Мне надо туда!
Одна из бабулечек взялась проводить. Ирина медленно шла, держалась рукой за живот, уж очень неприятные ощущения. Ноет и тянет внизу. Бабулечка тронула за плечо, начала расспросы, стала серьезной и строгой, охала и вздыхала — да разве поймешь чужие слова? Ирина отмахнулась, сделала свои дела и повеселела.
А вернулись к лежанкам у тополя, просто картина маслом — дородная женщина угощает Василько разрезанной грушей, смеется, черными глазами играет, качается на полной груди украшение — медный диск. А Василько чванится, грушу не берет, сам раскраснелся, дышит тяжело, то голову опустит, то вскинет, уставится на хушварку, как на румяный пирожок с вишней.
— Ты погоди-погоди… — шутливо пригрозила Ирина. — Женим тебя, будешь знать по чем фунт халвы!
— На што мне такая напасть, — спорить пытался, у самого голос хриплый, а взгляд будто помолодел.
— Ты красивый и добрый. Заботливый, работящий. Конечно, женим, — убежденно заявила Ирина.
Василько прижал к глазам согнутую в локте руку, расчувствовался. Женщина мягко подсела к нему, гладила по спине, утешала, нашептывала по-своему. Видимо, Василько понимал, потому что отвечал глуховато.
«Симпатичная тётя, — подумала Ирина, — пусть дружат… »
Тут Аруке подскочила с лежанки, глазенки испуганные, руками прикрылась, вдруг будут ругать и бить, что заснула пока на дворе светло. Ирина её успокоила, велела попробовать фруктов и помочь с прической. Потом пошли выбирать ковер для спальни — в дальней комнате много всякого добра хранилось. Посуда из дерева, глины и серебра, шёлковые ткани, шерсть и муслин, ситец, парча и сафьян.
В кладовой вкусно пахло сушёными травами, скоро Ирина нашла мешочки с лавровым листом и прессованные плитки чая разных цветов — ржаво-красные, темно-зеленые и почти черные.
Похоже, Ирманкул не успел здесь обжиться. После того, как хушварское войско заняло Сыгнак, присмотрел себе этот дом в тихом зеленом месте, свалил добычу, завел слуг и умчался на новые подвиги. Например, чтобы найти жену из рода Речных дев.
Ирина пыталась расспросить, кому раньше принадлежала усадьба, Аруке взялась переводить — местные говоруньи пояснили, что прежний хозяин был торговцем и ростовщиком. Успел сбежать из города еще до смены власти, но в кувшинах осталось зерно, на кухне всякая утварь, в загонах куры. Дальняя родня — приживалки остались.
Ирманкул никого не прогнал, даже бабулек и старика велел кормить и не обижать. Они тоже полезные, пряжу прядут и готовят еду, а старик, оказывается, ювелир, умеет золото-серебро плавить, серьги, браслеты, кольца мастерит. Простенькие уже украшения, глаза видят не так ясно, как в молодые годы.
До сумерек женщины наводили порядок в доме, изучали припасы, расстилали новые циновки и коврики. Ирманкул все не появлялся, Ирина беспокоиться начала.
«А вдруг Верховный хан начнет расследование смерти Джанибека? Неудобные подробности вскроются…»
На дворе слышался приглушенный разговор и перестук деревяшек. Василько чинил ткацкий стан, а тётушка Патимат, которая приставала к нему с грушей, устроилась рядом
