убийца. Несостоявшийся, но убийца.
Карен отстраняется. С минуту смотрит на меня задумчивым взглядом, обдумывая услышанное, и меняется в лице. В глазах возникает восторг, а губы растягиваются в торжествующей улыбке.
— Правда? Мы сможем привязать мое отравление к делу?
— Разумеется.
Карен, Карен, моя милая Карен, как же ты далека от общественной жизни.
— И Дирк сядет еще и за это в тюрьму, так?
— Да, у него будет срок за воровство и за попытку убийства.
— Замечательно, — она облегченно вздыхает и тут же стыдливо опускает взгляд. — Извини, я не хочу показаться кровожадной или злобной стервой, просто Дирк… Он… Я хочу, чтобы он был наказан.
Я беру прохладную ладонь Карен в руки, и слегка поглаживаю пальцами нежную кожу.
— Карен, ситуация такая, что либо ты, либо Дирк. И это не ты собиралась свалить на него свою вину, ты ищешь справедливости, так что никакой кровожадности тут нет.
Она едва качает головой, соглашаясь.
— А теперь тебе надо поесть. Хорошо?
— Ладно, но… — взволнованно отвечает Карен. — Но можно мне артефакт для проверки еды и воды? Я, конечно, ничего не имею против миссис Филипс. И ты ей доверяешь, но… Я бы хотела действовать сама.
— Хорошо, я принесу тебе артефакт. Но тебе все равно надо поесть.
45
Карен
От еды воротит. Через отвращение я запихиваю в себя половину порции супа, а к остальному не притрагиваюсь. Надеюсь, завтра будет легче, и я смогу встать на ноги. Не привыкла я лежать целыми днями в постели.
К тому же мне на ум пришла одна идея, которую хотелось поскорее осуществить. И сделать это надо, когда Хартинга нет дома.
Я собираюсь вернуться к работе в саду и провести один небольшой эксперимент, связанный с землёй. Развод разводом, но я обещала привести оранжерею в порядок — и я сделаю это. К тому же мне снился дух-хранитель и его странный вой. Я чувствовала, что обязана разобраться с проклятием в саду.
Мне только нужно время, силы и отсутствие Роберта, потому что он теперь категорически против моего садоводства.
Мне и самой не очень-то хотелось возвращаться к прежнему плану. Сколько ни копай, сколько ни удаляй сорняки — всё зарастёт обратно. Нужно действовать иначе. И я придумала как.
Поскорее бы опробовать новый способ.
С заявлением об отравлении решаем не затягивать и составить его этим же вечером. Перед ужином ко мне приходит Роберт и ставит перед мной поднос с бумагой и чернильной ручкой, затем садится на край кровати.
— А это не будет расценено как обман с нашей стороны? — спрашиваю я, прежде чем взять ручку. — Уже время прошло.
— По таким преступлениям, как убийство, нет срока давности. Поэтому подать заявление можно когда угодно, — профессорским тоном разъясняет Роберт.
Это наводит меня на одну мысль.
— Значит, когда ты узнаешь обстоятельства гибели родителей, ты обратишься в жандармерию с заявлением, так?
— Да, и все собранные мной доказательства будут переданы в суд, — он слегка кивает. — А теперь пиши.
Дрожащей рукой я беру ручку и заношу её над чистым листом.
— А как? С чего начать?
— С такой формулировки: «Я, Карен Рид, настоящим заявляю о покушении на мою жизнь».
Роберт продолжает диктовать, а я пишу своим корявым почерком. Надеюсь, я не допустила ошибок и мне не придётся переписывать, так как к концу заявления руку сильно трясёт, а пальцы еле-еле сжимают ручку.
Закончив, я ставлю размашистую подпись и с облегчением откидываюсь на подушки, обессиленная.
— Готово.
Хартинг забирает листок, быстро пробегает глазами написанное. Его лицо непроницаемо. Он берёт со столика промокашку и аккуратно осушает чернила, после чего складывает лист вчетверо и убирает в папку.
— Завтра же отвезу это куда следует.
Я слежу за ним взглядом.
— Ты ведь знаешь, кто это сделал, Роберт. Это Дирк. Кто же ещё?
Хартинг молчит, глядя на меня. Он не спешит соглашаться, и это молчание колет больнее, чем любое возражение.
— Ты сомневаешься? — невольно в моём голосе проскальзывают обвинительные нотки.
— Я адвокат, Карен. Моя работа — сомневаться во всём, — он проводит рукой по волосам, взлохмачивая их. — Я не говорю, что это не он. Я говорю, что нужно рассматривать все варианты. Расскажи мне о Дирке. Чем он занимался? С кем общался? Были ли у него друзья, партнёры, которым он доверял бы настолько, чтобы посвятить их в планы убийства собственной жены?
Я морщу лоб, пытаясь вспомнить. Дирк никогда не посвящал меня в свои дела. Его друзей я видела мимоходом — на свадьбе или на торжествах. Причём я не могу выделить кого-то конкретного. Он общался со всеми и ни с кем одновременно.
— Он… Он работал в банке. Друзья… Я могу назвать имена, но, кажется, в этот список попадут весь высший свет. Он общался со всеми.
Я качаю головой, чувствуя себя ужасно бесполезной.
— То есть у него не было никаких закадычных друзей, с которыми он постоянно проводил время?
— Всё дело в том, что он не проводил время дома. Вечно куда-то уходил, уезжал. Гостей у нас не было. А сам он ходил в гости без меня.
— М-да, слишком расплывчато…
— Но я всё равно уверена, что порчу навёл он. Больше некому. Кто ещё может быть заинтересован, чтобы навредить мне?
Роберт скрещивает руки на груди и на мгновение задумывается.
— Допустим, это он. Но тогда возникает другой вопрос. Зачем такая сложная схема? Почему не простой яд? Почему порча, которая… — он осекается, не желая сейчас вдаваться в подробности.
— Потому что простой яд можно было бы отследить, — возражаю я с неожиданной для самой себя логикой. — А порча… Её сложнее доказать, сложнее найти концы.
Хартинг смотрит на меня. В моём упрямстве, в моей вере в то, что враг известен, есть что-то, что он не хочет разрушать. Спорить со мной сейчас, ослабленной, — значит только растравить мои страхи. Он понимает, что любые его сомнения я восприму в штыки. Поэтому он просто кивает, принимая мою версию… на данный момент.
— Твоя версия вполне рабочая.
— Но тогда почему ты сомневаешься? И не уходи от ответа, пожалуйста. Я вижу, что ты не согласен.
Роберт небрежно пожимает плечами.
— Кто ж его знает, может, это совпадение.
— Что именно? — щурюсь я.
— Я объявил тебя своей истинной. Может, кто-то решил отомстить мне. У адвокатов есть недоброжелатели.
Я откидываюсь на подушки и внимательно смотрю на Хартинга.
— Ну… Предложений у меня нет, кто бы это мог быть, поскольку я практически ничего о тебе не знаю. Но твоя версия тоже рабочая.
— Да, —
