Что бы ты ни слышала. Понятно?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Страх, давно знакомый и липкий, снова заполз в грудь. Не за себя. За него. За ту бурю, которая сейчас обрушится на него из-за меня.
Он вышел, бросив на прощание охраннику:
— Никого. Абсолютно.
Дверь закрылась. Я прислушалась к отдающимся в коридоре его шагам, быстрым и решительным. Потом опустила взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали. От тошноты. От страха. От осознания.
Война на пороге. Не с призраками пророчества, а самая что ни на есть реальная — политическая, клановая. И я, как предсказывала старуха, была тем самым клинком, тем самым камнем, брошенным в воду. Круги расходились, захватывая всё больше и больше людей.
А ещё было это странное чувство внизу живота. Не боль. Нечто иное. Тяжесть. Или натянутая струна. И эта дурацкая тошнота по утрам, на которую я боялась обращать внимание.
Я подошла к зеркалу, впервые за долгое время внимательно глядя на своё отражение. Бледное лицо. Синяки под глазами. И… что-то в глазах. Не сломленность. Глубина. Та самая, которая появляется у людей, заглянувших в самое пекло и вернувшихся обратно. С шрамами, но живыми.
«Ты борешься за жизнь. Я это вижу», — сказал он.
Возможно, он видел больше, чем я сама. Возможно, эта борьба только начиналась. И её следующей битвой будет не тёмный бункер, а освещённый факелами зал совета, где решалась судьба стай. И где он, впервые, будет сражаться не только за свою власть, но и за то, что назвал своим. За меня.
И самое страшное было в том, что я, вопреки всему, хотела, чтобы он победил.
Глава 29. Тень жизни
Шум совета угас за толстыми стенами. Тишина, воцарившаяся после, была гулкой и тяжёлой. Когда Виктор вернулся, от него исходил холодный, методичный гнев человека, чьё терпение проверяют глупой игрой. Он сбросил плащ и сел в кресло, его взгляд, казалось, прожигал дыру в воздухе.
— Волковы требуют тебя выдать, — бросил он, не глядя на меня. Голос был ровным, но с металлическим подтекстом. — Утверждают, что ты — их беглая служанка, укравшая фамильную безделушку. Жалкая попытка.
Он не верил ни единому слову. Видел в этом лишь предлог, попытку потрепать ему нервы и прощупать почву.
— И что ты ответил? — спросила я, уже догадываясь.
— Что если найду их стеклярус, отправлю с оказией. А что касается беглых слуг… в моих землях с ними разговаривают только палачи. Предложил прислать результат разговора в удобной таре. — Его губы искривились в холодной, безрадостной усмешке. — Отстали. На время.
Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах читалось не волнение, а аналитическая досада.
— Ты для них — козырная карта, которую они не знают, как разыграть. Раздражающая помеха в их планах. Их цель — не ты. Их цель — через тебя давить на меня, искать слабину. Поэтому теперь они будут пытаться не забрать тебя, а осквернить твоё пребывание здесь. Сплетни. Намёки. Отрава в уши моим старейшинам и отцу.
Его анализ был точен. Я была разменной монетой в игре, правила которой не понимала до конца.
— И твой план? — спросила я, уже чувствуя, куда он клонит.
— Легализовать твой статус, — ответил он просто. — Бесправная пленница — уязвима. Обладатель даже самого низкого, но официального положения в иерархии стаи — защищена законом, который я установлю. Оскорбление тебя станет оскорблением моей воли. — Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным. — Завтра придёт травница. Подтвердит твоё состояние. После этого мы объявим.
Вот оно. Точка невозврата. Он говорил о беременности как о свершившемся факте, как о политическом инструменте. У меня сжалось внутри от ужаса, смешанного с гневным отчаянием.
— Нет, — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Я откинула плед и встретилась с его взглядом. — Я не собираюсь рожать тебе ребёнка. Это невозможно. Ты не понимаешь…
Он нахмурился, не в гневе, а в недоумении, будто я заговорила на незнакомом языке.
— Что невозможно? То, что уже, вероятно, началось? — спросил он с ледяной логикой.
— Всё! — моё дыхание перехватило. Я говорила не только о беременности. Я говорила о всём этом кошмаре. — Моё тело… оно не такое. Оно не вынесет этого. Да и… это не должно произойти! Ты не понимаешь, во что мы вмешиваемся!
Во мне говорил не просто страх, а знание. Знание об обрушенном будущем. Я видела, как каждое моё действие здесь, в прошлом, бросает камень в воду времени, и круги расходятся, ломая знакомый мне ход событий. Рождение ребёнка, которого никогда не было… это был не просто личный ужас. Это могло быть катастрофой.
— Во что мы вмешиваемся? — его голос стал тише, но опаснее. Он откинулся в кресле, изучая меня с новым, острым интересом. — В планы Волковых? В глупые пророчества? В политику стаи?
— Во всё! — я сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Ты думаешь, я просто случайная девушка? Ты думаешь, всё, что происходит, — это просто игра кланов? Я здесь не должна была быть! Я не должна была… пережить ту ночь! Я не должна быть здесь и сейчас! Каждый мой шаг, каждое моё слово здесь — это ошибка! А ребёнок… — голос мой сорвался на шёпот, полный леденящего ужаса, — ребёнок изменит всё. Навсегда. И я не знаю, к чему это приведёт. Может, к чему-то худшему, чем ты можешь представить.
Я говорила загадками, не называя правды, но отчаяние в моём голосе было настоящим, животным. Виктор слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах пробегали искры — не гнева, а интенсивного любопытства и настороженности. Он слышал не истерику. Он слышал предупреждение, исходящее из самой глубины паники.
— Ты боишься не родов, — констатировал он наконец. — Ты боишься последствий.
— Я боюсь, что своим существованием здесь я уже всё сломала! — выкрикнула я. — А это… это будет последний гвоздь! Нельзя менять то, что уже…
Я замолчала, поняв, что вот-вот сорвусь и скажу слишком много. Что уже было? Что уже случилось в другом времени?
Он долго смотрел на меня. Комната наполнилась густым, тяжёлым молчанием.
— Ты говоришь так, будто знаешь, каким всё должно быть, — произнёс он медленно, выверяя каждое слово. — И будто то, что происходит сейчас — отклонение от курса.
Я не ответила. Я просто смотрела на него, и в моих глазах, должно быть, читался немой ужас и подтверждение.
Он поднялся, его фигура казалась ещё более массивной в полумраке комнаты.
— Знаешь что, — сказал он тихо, почти задумчиво. — Мне всегда было
