слова застряли.
— Я сказал всё, что должен был, — оборвал он, его гнев ещё не угас, но в нём появилась тень усталости. — Травница уедет. Её бред никто не услышит. А ты… ты останешься здесь. И будешь жить с тем фактом, что принадлежишь мне. Прими это. Сопротивляйся, если хочешь. Но это ничего не изменит.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в окнах.
Я осталась одна в комнате, всё ещё пропахшей травами. Его слова «ты моя» висели в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. Но в голове у меня звучало другое. «Он не упрекнул меня. Ни разу.»
Взрослый Виктор видел бы в словах травницы лишь подтверждение моей ущербности и ещё одну причину для холодного презрения. Этот Виктор видел в них лишь помеху своим планам и оскорбление своей воле. Но не мою вину.
Разница была колоссальной. И она означала, что я имею дело не с тем бездушным мужем из будущего, а с кем-то гораздо более сложным, непредсказуемым и… чья привязанность, сколь бы уродливой и собственнической она ни была, оказалась прочнее, чем я могла предположить. Он хотел меня не за функцию. Он хотел меня несмотря ни на что.
И от этой мысли стало одновременно страшнее и… странно спокойнее. Я была в ловушке. Но это была ловушка иного рода. И я начинала понимать, что правила в ней диктует не пророчество, не политика, а слепая, яростная воля одного человека. И эта воля, против всех ожиданий, оказалась сильнее его же собственного будущего презрения.
Глава 30. Моя
Гнев Виктора не испарился. Он висел в особняке тяжёлым, грозовым облаком ещё два дня. Со мной не говорили. Еду приносила молчаливая Марфа, глаза которой теперь выражали не суеверный страх, а что-то вроде жалости. Охрана у двери стала ещё плотнее.
Я пыталась осмыслить его слова. «Ты моя». Не как функция. Как собственность на уровне, который я не могла постичь. Это не было любовью. Это было присвоением души, и от этого было ещё страшнее, чем от физического насилия.
На третью ночь он вошёл без стука.
Я не спала. Сидела у окна, кутаясь в плед, и смотрела на луну. Он остановился на пороге, освещённый полоской света из коридора. На нём не было верхней одежды, только тёмные штаны и расстёгнутая на пару пуговиц рубашка. В его позе не было прежней ярости — была собранная, хищная целеустремлённость.
— Встань, — сказал он. Голос был низким, лишённым прежней ярости, но полным непреклонной решимости.
Я повиновалась, плед соскользнул на пол. Когда он подошёл так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, старый, леденящий страх сжал мне горло. Воспоминания о бункере, о боли, о насилии всплыли яркой, жгучей волной.
— Что… что ты собираешься делать? — прошептала я, отступая на шаг, пока спина не упёрлась в подоконник.
Он не ответил сразу. Его глаза, блестящие в полумраке, изучали моё лицо, будто читая по нему мой страх.
— На этот раз всё будет по-другому, — произнёс он тихо, но так, что в этих словах звучала не просьба, а обещание. Обещание, от которого не стало легче.
Когда он взял меня за руку и повёл к кровати, я издала немой протест — слабое сопротивление натянутой руки. Он остановился, обернулся, и его взгляд заставил меня замолчать. Затем он поднёс мои дрожащие руки к своей груди, к расстёгнутой рубашке. Я поняла. Он требовал не просто покорности. Он требовал участия.
Я ненавидела себя в тот момент. Ненавидела свои трясущиеся пальцы, которые всё же ухватились за ткань и медленно, с противным шелестом, развели полы его рубашки в стороны. Кожа под ней была горячей, напряжённой, покрытой лёгкой испариной. Потом он опустил мои ладони ниже, на пряжку ремня. Мои пальцы, неуклюжие и не слушающиеся, возились с холодным металлом, пока ремень не расстегнулся. Я чувствовала, как под тканью его штанов пульсирует напряжённая, готовая к действию сила.
Я лишь хотела понять. Какого это — настоящая близость с мужем? Без сковывающего ужаса, без ледяного отторжения. Потом я, конечно, пожалею. Горько и сильно. Но не сейчас. Сейчас он горел. От него исходило не звериное безумие полнолуния, а человеческая, сконцентрированная одержимость. И она была направлена на меня. Я видела это в его глазах — золотистых, раскалённых вожделением, которое не оставляло места ни для чего другого.
Когда я закончила, он не дал мне опомниться. Его пальцы, шершавые и уверенные, провели по моей груди, заставив кожу покрыться мурашками. Он сжал розовые, уже набухшие соски — не больно, но твёрдо, властно, — и я невольно выдохнула. Потом его ладонь легла на мой живот и мягко, но неотвратимо подтолкнула меня назад, на край кровати.
Он навис надо мной, и его поцелуй обрушился на мои губы не как вопрос, а как завоевание. Глубокий, жадный, переплетающий наши языки с такой неистовой потребностью, что у меня перехватило дыхание, а всё тело задрожало от противоречивых сигналов — страха и какого-то тёмного, запретного ответа. Его несдержанные поцелуи поползли вниз, по шее, к ключице, и вот его губы сжали сосок, а язык обжёг его влажным жаром.
От этого движения во мне что-то ёкнуло — низко, глубоко в животе, тёплая, тянущая волна. Я испугалась этой реакции собственного тела, этого предательского отклика. Я попыталась отстраниться, слабо уперевшись ладонями в его грудь.
— Тише, — прошептал он хрипло, ловя мои запястья одной рукой и прижимая их к матрасу над головой. Его хватка была железной. Другой рукой он раздвинул мои бёдра, устроившись между ними. Я вздрогнула, почувствовав, как раскалённая, твёрдая головка его члена прикоснулась к самому интимному месту.
Паника хлынула с новой силой. Я помнила боль, разрыв, ужас.
— Виктор, я…
— Не дёргайся, — перебил он, и его голос был напряжён от сдерживаемой страсти. — И больно не будет.
Он снова поцеловал меня, глубоко и отвлекающе, пока его свободные пальцы находили то чувствительное место ниже. Он надавил — умело, точно, — и моё тело содрогнулось судорожной волной, вырвав у меня беззвучный стон прямо в его рот. Он продолжал целовать, лаская мой язык, облизывая губы, пока его пальцы совершали наглые, развратные движения, заставляя ту самую тёплую волну в животе нарастать, сжиматься в тугой, дрожащий узел.
Я ненавидела себя ещё сильнее, когда поняла, что стону — глухо, прерывисто — прямо в его поцелуй. Его пальцы стали влажными от моей собственной измены. И в тот самый миг, когда узел внутри готов был лопнуть, он
