плевать на то, каким всё «должно» быть. По чьим-то планам, пророчествам или правилам. Я создаю свои правила. — Он сделал шаг вперёд. — И если твоё появление здесь, если то, что между нами произошло, и если то, что может расти в тебе — это «ошибка» в чьём-то великом замысле… то мне эта ошибка нравится. Потому что она моя. И её последствия будут моими последствиями. А с ними я разберусь.
В его словах не было нежности. Была титаническая, эгоцентричная воля. Он не боялся перемен. Он был их причиной и их господином. Мой страх перед нарушением хода истории его не пугал — он заводил. Это был вызов, достойный его.
— Травница придёт завтра, — повторил он, и в его тоне не осталось места для обсуждения. — Мы узнаем факты. А потом… потом решим, как этот новый факт использовать. Не для пророчеств. Не для кланов. Для нас. Для того, чтобы выжить в этом бардаке, который, как я начинаю подозревать, ты понимаешь куда лучше меня. И это, — он пристально посмотрел на меня, — делает тебя для меня ценнее, чем любая «законная» невеста из любой сказки.
Он вышел, оставив меня в одиночестве, раздавленную и в то же время странно… увиденной. Он не понял правды. Но он уловил её суть — что я несу в себе знание о другом потоке событий. И вместо того чтобы испугаться или счесть меня сумасшедшей, он принял это как новый параметр в своей игре. Как преимущество.
Я опустила руки на живот. Страх не ушёл. Он был огромным, чёрным, как пропасть. Но теперь в нём была крошечная, зыбкая точка: он, этот жестокий, своевольный человек, видел в моём «знании» не угрозу, а оружие. И был готов защищать и его, и его возможные последствия. Просто потому, что они стали его собственностью.
Это было безумием. Но в этом безумии была единственная возможная опора в рушащемся мире. Я боялась менять будущее. А он, казалось, горел желанием его сломать и выстроить заново. И теперь я, сама того не желая, оказалась в самом центре этого разрушения. С новой жизнью внутри, которая могла стать либо величайшей катастрофой, либо… единственным смыслом удержаться на краю.
* * *
В комнате стоял тяжёлый, густой запах сушёных трав и пыли, принесённый маленькой, сгорбленной фигурой. Травница. Слепая, немая, с лицом, похожим на смятый пергамент. Виктор стоял у стены, его поза была напряжённой, ожидающей не диагноза, а приговора, который можно будет использовать.
Она подошла ко мне, её сухие, цепкие пальцы ощупали пульс на шее, скользнули к вискам. Потом опустилась на колени, положив ладони мне на живот. Минуты тишины, наполненной лишь потрескиванием огня и шумом моего собственного сердца. Она наклонилась, принюхалась к тому, чего не было, и отпрянула с тем же выражением глубокой, безглазой растерянности.
Потом её руки взлетели, задвигались, складываясь в быстрые, замысловатые знаки.
Виктор смотрел, и сначала на его лице было сосредоточенное внимание. Но по мере того как жесты становились всё более абстрактными, в его глазах загорались знакомые искры нетерпения, а потом и гнева. Он не понимал. И ненавидел не понимать.
— Что? — отрывисто спросил он, когда она закончила. — Говори яснее.
Травница снова показала серию знаков: сжатый кулак, обхватывающая ладонь, указание на меня, на него, разведённые в стороны руки.
— Бред, — выдохнул Виктор с ледяным презрением. — Тень жизни? Почва-камень? Это что за шаманские сказки? — Он резко махнул рукой, отрезая её. — Вывод прост. Беременности нет. Никакой «тени». Ничего.
Он повернулся ко мне, и в его взгляде уже не было азарта охотника. Было раздражённое, холодное разочарование.
— Значит, всё это, — он бросил взгляд на мою фигуру, — было напрасно.
Его слова ударили, как пощёчина. Не потому что я хотела его ребёнка. А потому что в них звучало то самое, старое, знакомое презрение к моей несостоятельности. Но теперь к нему примешивалось ещё и раздражение от того, что его расчёты не оправдались.
Горечь и ярость, копившиеся неделями, поднялись комом в горле.
— «Всё это»? — мой голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Ты говоришь, будто я инкубатор, который тебе не сработал! Ты так отчаянно хочешь доказать всем, что тебе плевать на пророчество, что готов был использовать даже меня, даже через насилие, лишь бы зачать этого мифического «избранного» и выставить его всем напоказ? Просто чтобы сказать: «Вот, смотрите, я сделал это сам, без ваших сказок!»?
Я встала, чувствуя, как трясутся колени.
— Я отказываюсь быть твоим инструментом для этого дешёвого трюка! Я не буду участвовать в твоей истеричной войне с судьбой, расплачиваясь своим телом!
Его лицо исказила ярость. Он сделал шаг вперёд, и пространство между нами сжалось, наполнившись электричеством его гнева.
— Ты забываешься, — прошипел он, и каждый звук был как удар хлыста. — Ты принадлежишь мне. Не как инкубатор. Не как орудие. Ты — моя. Со всем, что в тебя вложили, или не вложили, со всем, что ты можешь или не можешь. Беременность, отсутствие беременности — это ничего не меняет. Ты была моей до этого. Останешься моей и после. Точка.
Он не кричал. Он говорил тихо, но с такой чудовищной, неоспоримой уверенностью, что от его слов стало физически холодно. Это было не признание в чувствах. Это было заявление о праве собственности на уровне, более глубоком, чем феромоны, чем деторождение, чем что-либо рациональное. Но в самый разгар этого противостояния меня осенило. Ярость ушла, сменившись леденящим озарением. Я смотрела на него — на этого молодого, яростного, одержимого контролем мужчину — и сравнивала с тем Виктором из будущего. С тем холодным, расчётливым патриархом, который видел во мне лишь неудачный брак, несостоявшуюся мать, омегу-инвалида, не способную ни принять альфу, ни дать наследника. Он никогда не говорил этого вслух, но это витало в каждом его взгляде, в каждом жесте отстранения.
А этот… этот Виктор, который только что заявил, что я его, несмотря ни на что… Он ни разу не упрекнул меня. Ни в хрупкости. Ни в том, что я не выдержала его в прошлом. Ни в том, что, по словам травницы, моё тело — «камень», а не «плодородная почва». Он злился на ситуацию, на загадку, на пророчество. Но не на мою неспособность дать ему ребёнка.
Это было поразительно. И пугающе. Потому что это значило, что его одержимость мной была о чём-то ином. Не о функции. Не об исполнении долга. О чём-то более личном, более иррациональном и, возможно, более опасном.
Я отступила на шаг, внезапно ослабев.
— Ты… — начала я, но
