языке. Так писал мудрец Ямнанг Майт, многоречивый и лукавый сверх меры. Говорят, речами прельстивыми сумел он добиться расположения султанши, а когда султан застал их в недвусмысленных позах, сумел свою голову от отсечения спасти. Сделался главным советником и мудрецом всего Южного Царства. А султаншу, конечно, казнили за блуд — так ей и надо.
Так вот, с каждым следовало беседовать на его языке, и хорошо, если северное наречие знаешь, как своё родное. Впрочем, за последние сто лет у Арагнуса было достаточно времени, чтобы совершенствовать свои знания.
— Возьмёте меня в седло, сударь? Покажу, где Белявушка живёт, — сказала блудливая баба и задрала юбку до колен, показывая дебелые бледные ноги.
— Возьми мою лошадушку под уздцы, красавица, да рядом иди, — попросил Арагнус, — двоих она не выдержит, ибо скорбна животом.
Баба хихикнула, кокетливо прикрывая лицо рукавом. Но слова его послушалась, лошадь взяла за уздечку, повела к одному из сельских домов. Постучала у калитки, а затем, поднявшись на цыпочки, крикнула:
— Белява, открой! К Травине гость!
— Не до гостей тут, — откликнулась почти сразу женщина со двора.
Она была получше, чем эта блудня, но всё ж Арагнусу не понравилась. Не было в ней света, не было сладкой тягучей приманки, за которой мужчина идёт к женщине. А вроде и молодая, и крепкая. Лицом светла, косами темна, телом широка… но всё ж не то.
Скучно с такой да неинтересно. А может быть, в том дело, что нет в ней дара. Арагнус имел тягу к тем женщинам, в которых дар через край плескал — тогда и телом их было приятно забавляться, а напоследок и душу себе присваивать.
Строгим взглядом окинула Белява и блудню, и гостя. Калитку не отперла, а на просьбу впустить, дескать, есть до целительницы дело, сказала:
— Занята она, и до вечера занята будет. А потом ей бы отдохнуть! Так что до завтрашнего дня вам всё одно — или другого лекаря для вашей лошади искать, или в гостиницу идти.
— Слыхал я, дочка у Травины есть, может, она посмотрит? — сказал Арагнус, широко улыбаясь.
Женщины любили эту его улыбку. Таяли, взглядом льнули, словно он им обещал чего. Он позаимствовал улыбку у одного волшебника давным-давно. Умел тот людьми помыкать, ничего не скажешь! Да только попусту всё растрачивал, на одни лишь удовольствия. Зачем такому вообще было обаяние, если он никого с его помощью ничего делать не заставлял?
А собирателю вот умение волшебника пригодилось.
— Дочка? — переспросила Белява. — Если и есть, то не здесь. В другом селе живёт, не с матерью.
— А я слыхал, она сюда перебралась, — гнул своё Арагнус.
Уже понял, что к чему. Обманула его старуха. Женщины-целительницы в разные стороны разошлись. Одна, старшая, в Дубравники вернулась, а вторая, младшая, вместе с владельцем чёрного клинка куда-то ещё делась. В Овсянниках нет — и здесь нет.
Белява только подтвердила его слова. Арагнус, больше ни слов, ни улыбок на хмурую скучную женщину не тратя, вскочил в седло.
— Сударь не желает встретиться вечерком? — проворковала продажная баба.
— А от чего ты, красавица, у Травины лечиться собиралась? — спросил Арагнус.
Та рассердилась, подняла с земли комок сухой глины и швырнула в него.
Собиратель пустил кобылу на глупую бабу, и та едва увернулась. Перед Арагнусом встал нелёгкий выбор: остаться здесь, пока не освободится целительница, или попытаться выйти на след её дочери.
Дар Травины он чуял издалека. Тёплый, будто хлебный дух, и такой же сытный. Но её дочка была ценнее. Молодой дар всегда дороже: ещё не выбранный хозяином до дна, ещё не израсходованный на всякую ерунду.
А ещё был третий: тот, кого Арагнус услышал даже из очень дальнего далека. Едва тот использовал чёрный клинок, как его собственный откликнулся тихим эхом. Давно, очень давно Арагнус не слышал голоса Паланга Юм-Ямры. И вот на днях, когда был в степях Южного Царства близ северных границ — услышал. Призрачный, ломкий, не то что в былые времена, но то был Паланг.
Стал чёрным клинком. Двадцать лет назад его дочь, помнится, была на сносях, а значит — у Паланга появился внук. И теперь внук этот вошёл, наконец, в полную силу. И где-то бродит вместе с духом Паланга… Не самая лёгкая добыча.
Тем будет слаще изловить её и присвоить.
Арагнус оглянулся на дом Белявы. Дар Травины, близкий и манящий, почти наяву тянул его обратно. И, словно откликнувшись на его притяжение, она вдруг вышла из калитки — высокая, статная женщина, будто светящаяся изнутри. Или это солнечные лучи так её охватили? Снова потянуло тем самым горячим хлебным духом, словно идущая от Белявы женщина была свежим караваем. Да Арагнус всегда так и считал. Ворожеи, ведьмы, маги, волхвы — все они делались для него пищей.
Вот бабы, подумал Арагнус мимоходом про Беляву, вот везде норовят обмануть. «До вечера не освободится», да? А между тем целительница уже вылечила корову и отправилась к себе домой. Решившись, собиратель повернул кобылу следом за уходящей прочь Травиной.
ГЛАВА 10. Случайность
— По добру ли, по здорову ли, матушка целительница? — окликнули сзади.
— И тебе доброго здоровья, — отозвалась Травина устало. — Помощи надо — или?
Исцеление коровы нерадивой хозяйки Белявы выжало из неё все силы. Оставалось их — разве что до дому дойти. Одна радость: придёт, а Тридар уже небось Леснянушку привёз. Ох, надо было вместе с ним ехать! Поддалась на уговоры мужа: полежи, отдохни, виданое ли дело: вторую ночь не спать, всё на ногах, всё в помощи другим. Сляжешь, а кто тебе поможет?
Поддалась, а теперь жалела, места себе не находила. Какое уж целительство, когда сердце то и дело сжимается, а мысли мечутся, будто птахи в силке…
Странник Травине и подавно не понравился. Уж больно неприятное лицо. Или то с войны осталось: к южникам неприязнь?
— Да вот прихворнул в пути, — сказал странник. — Спину прихватило, да ещё в ногу стреляет. Не поспособствуешь ли, матушка?
— Спину?
Травина окинула всадника взглядом. Хорошо же некоторые врать умеют. Боли от него не чуялось, а вот опасностью веяло. Нехорошей такой, застарелой, будто вековой. Странно, а выглядит не старше Лесняниного бывшего мил-друга Калентия! Только присмотреться если, видно, что не настолько молод и не так уж глуп. Зачем решил обманывать?
— В седле сидеть не мешает? Тогда до города доедешь, доктору покажешься, — сказала Травина суховато.
Не в её обычаях было — в помощи отказывать! Но устала, и сердце к человеку этому не лежало, да и не болел
