он вовсе. А чего тогда хотел, неясно.
— Сесть-то вот сел, и слезть, вероятно, слезу, матушка-целительница, — молвил странник с седла, — а вот обратно, возможно, уже и не влезу. Прихватило — страсть как болит!
— Зачем врёшь?
Травина на всякий случай посторонилась, да тут всадник к ней впритирку пошёл. Задел конским боком, к забору словно невзначай прижал, и тут же легко соскочил с седла.
Дыша в лицо младенчески свежо, глядя прямо в глаза, спросил:
— А ты, стало быть, чуешь, болит или не болит?
Захолонуло у Травины. Да только среди бела дня да на людной улице бояться какого-то татя глупо. Ночью на дороге не побоялась никого встретить, а здесь тем боле не страшно.
— Всё болит, матушка, а пуще всего душа болит, когда вижу, как такие, как ты, по улице спокойно ходят. Ты, да дочка твоя, да ещё кое-кто… с мечом чёрным. Где они?
— Не гневи богов, проезжай мимо, путник, — сказала она спокойно, ровно, будто ничего и не происходило. — Нет других в селе таких, как я. Почто мужнюю женщину в годах, как девку блудную, к забору прижал? Не боишься, что сдачи получишь?
У обидчика аж дыхание перехватило. Прибавила тогда Травина из последних сил жару в свою метку. Запылала щека огнём. Всю боль, накопленную за последние дни — и от найдёныша взятую, и у коровы позаимствованную — вложила целительница в короткий, звонкий, как выстрел, удар. Кто-то из прохожих даже засмеялся. Странник за лицо схватился, поводья выпустил, Травину прижимать позабыл, а ей того и надо. Вырвалась да к дому пошла. Недалеко-то дом, на другой стороне через два забора, пока охальник опомнится — а она уже там.
Но у него, видать, были другие планы. И таланты. К тому же Травина не ожидала, что человек этот просто так оставит лошадь. Быстрый, гибкий, будто ласка, он скользнул за целительницей и вцепился сзади в её локоть.
— Неужели мало тебе досталось? — вопросила Травина сочувственно.
Силу земли-матушки к себе позвала, корни из её нутра потянула, благо вдоль всех заборов росли дерева: и лох, и черёмуха, и рябина. Корни поползли, ноги странника опутали, заставили поклониться, на грязную дорогу коленями встать.
Да только не встал. Руки в стороны развёл, и из них два чёрных клинка вырвались. Отдёрнулись от этакой напасти ветви да корни, а которые не успели, те обуглились.
— Ну хорошо же, — молвила Травина устало.
Невмоготу ей было обратную сторону волшбы применять, да ещё против человека живого. Но у всякой светлой магии есть другая сторона — тёмная, как у всякой тёмной и светлая должна быть. Это ей когда-то Бертран объяснил — тяжело было принять, но пришлось. Волшба двуедина, как всё сущее! Обоюдоострая, как Бертран говорил. Какой стороной лезвие не поверни — режет до крови.
— Драться желаешь? — спросила целительница, слегка усмехаясь. — Не хочется мне. Такое ведь ещё долго замаливать, целить потом долго нельзя.
Но человек не ответил ей, а просто шёл навстречь, выставив клинки. И люди по обе стороны улицы как-то очень уж нехорошо притихли. Многие побежали прочь. Только один бежал прямиком посередь дороги, крича:
— Тётенька Травина, беда!
Не дёрнулся некромант, не обернулся поглядеть, кто кричит, зато Травина увидала: Калентий бежит, пыль столбом. Чего это он? Встревоженной горлицей вспорхнуло сердце, крылья расправило… тут вот и увидела Травина, будто наяву, как девочка её сидит где-то под деревом у воды, блики на её лице милом полощутся, а на её коленях голова найдёныша лежит. Так и веет от них покоем да любовью. А значит, всё хорошо с Лесей. Беда — это не про неё.
Спокойная, в себе уверенная, подняла Травина руки, силой полные.
— Поди, Калентий, не мешай мне.
И незнакомому человеку, как родному, улыбнулась.
— Не тебе со мной тягаться, пакостник!
Прыгнул на неё, ловкий, изворотливый, будто хорёк, но она ждала удара. Привыкли многие считать, что целители только добро творят и от нападения уклониться не в силах. Зря привыкли! Призвала Травина всех своих предшественниц, всю свою силу, и стали её руки да ноги тверды, будто из лиственницы выточены, и сделался её стан широк, будто ствол дуба, и высок, словно сосна. Из отметины на щеке настоящие веточки вырвались, и в каждом побеге, в каждом листочке свет сиял. Зажмурился некромант и промахнулся. Только и отсёк, что один маленький побег. Да только не было в нём ничего живого, засох давно: то умер когда-то, лет двадцать назад, спасённый Травиною пациент.
Тут бы она и поквиталась с грубияном, да Калентий, дурень, вмешался не вовремя. Защищать её кинулся. Так и замерла Травина, за долю мгновения просчитав, как узкие длинные лезвия мечей сейчас раскроят дурака на части. Ударила руками-ветвями, отвлекая внимание душегуба, а телом-стволом парня глупого закрыла. Листочек сухой всё ещё в воздухе кружил, будто выбирая, куда лечь.
А когда упал тот листочек — рядом с душегубом никого уж не было: ни Калентия, ни Травины. Только грунт взрыхлённый — будто огромный крот след свой оставил.
Ушла Травина в землю, прихватив несуразного парня от зла подальше. И остался посреди дороги только один человек, чужестранец, да ещё у забора чужого — его лошадка.
А сама целительница проросла прямо у порога своего дома. Да не хватило её сил больше ни на что: упала на крыльцо. Нося потоптался рядом, склонился над женщиной, а затем принялся в дверь стучать. Тут уж и Тридар вышел.
— А я тебя искал, — сказал растерянно. — Ушла куда-то Леся, и никто не знает, куда.
— Знаю, что ушла, — еле выговорила целительница. — Хорошо, что ушла. Найдёныш её не бросит.
— Хорошо, что ушла, — вторил Нося. — Вот этот, с кем ты дралась, тётя Травина — он в Овсянниках побывал. Кузнеца убил да бабку Отраву.
— Лесю ищет да найдёныша, — прошептала Травина.
Но мужчины, кажется, и не услыхали. Помогли Травине подняться и потащили её в дом. Лишь там она опомнилась, но была так слаба, что могла лишь на лавку лечь да уснуть.
А что до того душегуба, так вскочил он на свою гнедую лошадь и, подгоняя её гортанными криками, покинул Дубравники.
ГЛАВА 11. Поехали
Уже после заката они вошли в Серёду.
— Сразу на вокзал отправляйтесь, там вроде бы должен быть вечерний поезд на Ключеград, — принялся распоряжаться Бертран.
Серёда Леське была знакома — городок уютный и довольно симпатичный. И не особо шумный, если с Ключеградом сравнивать. Поезда здесь, конечно, ходили, но нечасто, лязгающих мобилей, пышущих паром, встречалось немного.
