ночь.
Он опять просто смотрит. Неотрывно.
Я проваливаюсь. Усталость тянет вниз, в тёмную, бесцветную воду. Не знаю, сколько я там нахожусь — но когда всплываю, пещера уже залита тщедушным, бледным светом рассвета. Солнце робко выглядывает из-за заснеженных вершин.
Призрак склонился надо мной, его пальцы возятся с повязкой на моей руке. Он поднимает взгляд, и в этих светлых глазах — вопрос.
Я киваю. Голос не слушается.
Он аккуратно разворачивает ткань. Засохшая кровь трескается. Рана выглядит ужасно — вздутая, красная, грубая полоска разорванной кожи. Но кровь больше не течёт.
Я сглатываю, наблюдая, как он изучает её с невероятной, неестественной для него осторожностью. Его грубые пальцы едва касаются кожи — ласковее, чем я могла себе представить.
Убедившись, что всё нормально, он откидывается назад и разрывает ещё одну полосу ткани от рукава своей куртки. Оттуда же, где он взял первую повязку.
Пальцы у него не рассчитаны на кропотливую работу. Он пытается завязать ткань… но выходит это так же, как если бы медведю дали иглу для вышивки. Одна грубая сила. Никакой точности.
— Ты… не хотел причинить мне боль тогда, — тихо говорю я, сама не понимаю, откуда это вырвалось. — Правда?
Его взгляд резко впивается в мой, и в глазах вспыхивает что-то обнажённое, болезненное. Сырая боль. Стыд. Вина — такая, что меня выбивает из колеи.
Альфы же не должны ненавидеть самих себя.
Но этот — ненавидит.
Он отворачивается. Сгибается вдвое. Становится похож на каменного горгулью, готового соскочить с карниза рухнувшего собора.
Я колеблюсь, но потом тянусь к его рюкзаку. Пайковая плитка шелестит, когда я вскрываю её, разламывая пополам резким щелчком.
— Вот, — шепчу я, протягивая половинку. Мирный жест. Руку пробирает дрожь.
Он смотрит долго. Очень долго. Его грудь поднимается быстрее. И потом, осторожно, почти нерешительно — он берёт кусочек.
Он смотрит на него. Потом на меня. Потом снова отводит взгляд, заваливаясь в ещё более глубокую яму самобичевания, когда жестом указывает на маску.
— А, — понимающе шепчу. — Прости.
Краем глаза я ловлю, как он снова украдкой смотрит на меня — будто проверяет, не наблюдаю ли я, — и тянется к застёжкам на затылке. Он разворачивается всем телом, чтобы я точно не увидела его лицо.
Мы едим молча. Сухие крошки застревают у меня в горле, царапают, как песок. Когда я заканчиваю, просто приваливаюсь к его спине — слишком вымотана, чтобы думать о приличиях или гордости.
Он напрягается, каменеет… но медленно — до смешного медленно — начинает расслабляться. Напряжение стекает с него, слой за слоем, пока он не превращается в неподвижную стену тепла и силы у меня за спиной.
Я закрываю глаза, позволяя ровному, тяжёлому стуку его сердца убаюкать меня. Я должна бы бояться. Этот зверь-альфа едва не задушил меня до потери сознания и затащил в чёртову пещеру.
И всё же — необъяснимо, нелогично — рядом с ним мне спокойно.
Спокойнее, чем было с тех пор, как те солдаты выволокли меня из моего лесного укрытия, где я брыкалась и визжала, цепляясь за землю всеми силами.
Опасное чувство, я знаю.
Смертельная иллюзия, способная рассыпаться в любой миг.
Но сейчас, в этом замёрзшем мгновении между жизнью и смертью, я позволяю себе верить. Позволяю себе надеяться — хоть на один-единственный удар сердца, — что, может быть, я не так уж одинока, как думала.
Глава 31
ВИСКИ
Ледяной ветер хлещет по лицу, пока я тащу валяющееся без сознания тело Валека по предательскому склону. Чёртов легковес схлопотал нокаут от маленькой омеги. По крайней мере, так он утверждает.
Ну да, хуй там. Всегда те, у кого рот не закрывается, вляпываются первыми.
— Поднажми, — рычит Валек, его хриплый голос сочится ядом, хотя из рассечённой виска уже течёт кровь. — По-моему, ты «массу набирал» слишком усердно.
Я фыркаю, выдыхая туман в ледяном воздухе, и кривлю губы в ухмылке.
— Могу легко скинуть фунтов двести — просто отпущу тебя и узнаешь, каково это, когда эти камни окажутся прямо у тебя в жопе.
— Сто девяносто, — огрызается он, цепляясь ботинками за ледяные уступы, болтаясь у меня за спиной. — Я не ношу достаточно сала, чтобы обогреть маленькую деревню зимой.
Я сжимаю зубы, перекладывая его руку, пальцы впиваются в толстый утеплитель тактической куртки.
— Знаешь, что говорят, бро? Мышцы тяжелее жира. А я на девяносто девять и девять десятых — чистая мышца.
— Ну да, — фыркает он, приподнимая бровь. — А я, значит, святой.
Я уже открываю рот, чтобы выдать ему что-то едкое, но слова застревают в горле, когда моя нога соскальзывает на чёрном льду. Я размахиваю свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и мы оба опасно пошатываемся над пропастью.
Валек тихо усмехается, низко и ехидно:
— Ты грациозен, несмотря на свои размеры. Это я в тебе признаю.
— Мог бы, блядь, проявить немного благодарности за то, что спасаю твою жопу, — бурчу я, выравниваясь. — Тебе повезло, что я здоровый, иначе висел бы сейчас ледяным эскимо где-нибудь на скалах.
Он хохочет у меня над ухом, жестко и громко.
Сжав зубы, я тащу его вверх последние несколько футов, пока мы не взбираемся на хребет. Каждая мышца орёт от нагрузки. Пот покрывает лоб, несмотря на лютый холод, дыхание рвётся тяжёлыми рывками, превращаясь в облака пара.
Я с чистой душой выкидываю его в сугроб.
Пусть почувствует.
Опираюсь руками о колени, сгибаюсь и заглатываю ртом тонкий горный воздух.
— Знаешь, это не моя, блядь, вина, что Совет кормит нас сушёной картошкой и космическим сыром вместо суши, мяса, пиццы…
Валек морщится, поднимаясь на локоть:
— Это вообще не еда.
— Вообще-то ты слыхал про фокаччу и бальзамический уксус, бро?
Он ухмыляется, как бешеная гиена:
— Все что скажешь, бугай.
Всё. Хватит.
Я выпрямляюсь во весь рост и тычу пальцем ему в грудь:
— Да пошёл ты. Не всем удаётся жить на сыром мясе и душах невинных, граф ёбаный Дракула.
Валек раскрывает рот — наверняка собирается вывалить ещё ведро оскорблений после того, как я его вытащил и спас, но я отрезаю его жестким взмахом руки.
— Заткнись. Нам надо найти остальных и разобраться, какого хуя там произошло. Она не могла уйти далеко.
Я оглядываю заснеженный гребень. Свинцово-серое небо низко висит над зубчатыми вершинами. Ни следа Тэйна или других — только зияющая пасть леса, раскинувшегося внизу, голые ветви тянутся к облакам, как когти.
Холодный укол пробегает по затылку. И не из-за ветра.
Я снова смотрю на Валека — уродливый синяк
