– Это всё из-за Максима? – напускная бравада с Лёшки слетела, и он напряжённо подался вперёд: – Неужели ты не понимаешь, что вы просто не подходите друг другу!
– Да причём тут Максим? И кстати это я уже уяснила, спасибо, в прошлый раз ты мне доходчиво объяснил.
– Лия, да я не то хотел сказать…
– Неважно, – перебила его и махнула рукой, – Я просто не хочу так жить, сколько себя помню постоянно бежала от чего-то. То мама меня прятала, у меня даже друзей, подруг никогда не было! Постоянно в бегах, постоянно напоминание как себя должна вести, одеваться как пугало, чтоб не приведи Создатели – на меня кто-то обратил внимание! А сейчас… Я даже не могу сама лично принять ни одного решения, за меня всё решают: где мне жить, чем заниматься, куда ходить. Надоело! Это не жизнь! Я существую, но не живу! Плыву по течению, как бревно! Вот ты, – я повернулась к брату, – где был на Новый год?
– В стае, в центральном посёлке. Там празднество было.
– А я одна! Прости Марта, я очень рада, что ты, наконец, пообщалась со своими родными. Скажи, вот чем ты занималась в это же время, только год назад?
– В какое время? – не поняла она.
– В конце января, год назад.
– Да много чем. В основном время на лабораторию уходило, да и в теплицах всегда работы хватает, лечение конечно, куда же без него.
– Вот! – я опять повернулась к Алексею, – Марта же не виновата, что меня ищут. Почему она должна из-за меня прозябать здесь?
– Лия, да с чего ты взяла, что я здесь прозябаю?
– Да с того, Марта, потому что у тебя есть свои интересы, знакомые, родные, которых ты не видишь из-за меня.
– Да перестань…
– Не перестану. И сколько я здесь ещё буду жить? Полгода, год, два, ты мне можешь ответить? – вопросительно посмотрела на брата. И заметив, как он замялся, продолжила: – Мне уже двадцать пять лет. А я живу под постоянным надзором старших и мелкого брата.
– Ну, ты перегибаешь, – вскинулся он, – У нас разница всего лишь два года.
– Ну да, два года, – отвернувшись, встала, – а чувствую себя разбитой старухой.
– Лия, мы что-нибудь придумаем, просто нужно время.
– Сколько? Я уже три месяца здесь живу и хоть что-нибудь изменилось? И я не шучу, не привезёшь мне паспорт, я и без него уеду. Найду способ. И плевать, что меня поймают, я, во всяком случае, хоть узнаю для чего, зачем я им сдалась, по какой причине убили мою маму. Надоело прятаться и жить как страус, постоянно пряча голову.
Отвернувшись, вышла. Накинув дубленку, побрела вокруг дома, краем сознания отмечая, что уже стемнело. Конечно, я понимала, что никто мне паспорт не собирается возвращать. Ну и пусть, справлюсь. От злости я пнула сугроб и взвыла от боли – совсем забыла, что здесь стоит скамейка, которую замело снегом.
Подпрыгивая на одной ноге, через раз наступая на вторую, направилась в пристройку. Схватив метлу, вернулась обратно и, размахивая ею, разбросала снег со скамейки в разные стороны. Со всхлипом бросив метлу, направилась в дом, где работаю с целебными травами.
Не раздеваясь и не включая свет, прошла к столу, да так и осталась стоять, сжав кулаки и пытаясь успокоиться. Хотелось завыть, поплакать, а потом разбить что-нибудь и желательно об кого-нибудь. Скрипнула входная дверь, дверь в сени, пошарив по стенам руками и чертыхнувшись, Лёшка всё-таки включил свет. Прошёл, сел на старенький диван, который жалобно скрипнул под его весом.
– Слушай, а чай здесь есть?
– Иди, тебя Марта и накормит и чаем напоит, – не сдержала я всё-таки своего раздражения.
– Лия, пожалуйста. Ну, сделай мне чаю, а?
Вдох… выдох… стараясь не смотреть на брата, прошла на кухню. На ходу сбросила дублёнку и кинула её на стул, поставила чайник. Домик маленький: пара комнат, кухня и сени. Протапливали его мы с Мартой только по утрам, поэтому сейчас было прохладно, но с печью возиться не хотелось, решила, что тоже горячего чаю попью и согреюсь. Не смотря в сторону вошедшего в кухню Алексея, уже успевшего сесть за стол, поставила чашки, достала припасённое печенье, варенье и уселась напротив.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Ну, начинай.
– Ты о чём? – с деланным удивлением посмотрел на меня.
– Ну как же: уговаривать подождать, рассказывать о моей неблагодарности к вашим стараниям по моему сокрытию.
Закипел чайник, и пришлось прерваться, заварить травяной чай, разлить по кружкам.
– Я пришёл извиниться, – произнёс он, обхватив кружку с чаем, подняв на меня глаза, встретил удивлённый взгляд. Ну да, хотела услышать извинения за его слова, но не ждала, – Вернее попросить у тебя прощение за то, что так себя повёл, за то, что обидел.
Кивнув, я отвела взгляд, обхватив кружку ладонями.
– Я хочу тебе рассказать о своей матери.
Вот это уже непонятно, я опять удивлённо на него посмотрела.
– Зачем?
– Чтобы ты поняла, что я имел ввиду, когда сказал, что вы с Максимом не сможете быть вместе.
– Вообще-то ты не так сказал и я не понимаю: причём тут вообще Максим?
– Лия, ты, пожалуйста, просто выслушай меня, мне и так тяжело об этом говорить.
Я замолчала.
Хочется ему выговориться, пусть, послушаю. Тем более, когда и от кого я ещё узнаю о жизни брата и его матери, к своему стыду я знала только, что она умерла и всё.
– Моя мама была замечательной женщиной. Доброй, отзывчивой, просто не повезло ей встретить моего отца. И хоть она была единственной его женой, женой альфы, только вот можно по пальцам пересчитать оборотней, которые помнят её, – он, усмехнувшись, отвернулся к окну, – Когда маме исполнилось двадцать четыре, её отец поставил перед фактом, что она выходит замуж – это был договорной брак, выгодный обеим стаям. И не смотри на меня так удивлённо, – он заметил выражение моего лица в оконном стекле и, посмотрев на меня, продолжил: – Мы хоть и оборотни, и живём в большей части подгоняя правила жизни под инстинкты, но политику и выгоду ещё никто не отменял. Первое время всё складывалось замечательно, я родился можно сказать в нормальной семье, только через год запах матери отцу стал неприятен. Понимаешь, чем сильнее зверь, тем привередливее в смысле обоняния. Он отселил её и меня в отдельный дом и это даже помогало. Стоило сделать перерыв и не видеться им какое-то время, то её запах для него становился нейтральным, только перерывы становились всё длиннее и длиннее и виделись они всё реже. Закончилось тем, что он отселил её в другой посёлок нашей стаи, да она и сама была только «за». Он же не собирался хранить ей верность и как ты понимаешь матери было довольно-таки неприятно, когда ей кто случайно, а кто-то и специально рассказывал об очередной потаскухе, живущей в «Красном» доме. Меня же отец сначала оставил жить с собой, но ненадолго, потому что мой запах, очень похожий на запах матери, его так же стал безумно раздражать. В возрасте шести лет, меня отправили на обучение в школу-интернат для оборотней мужского пола, не самую лучшую конечно, но уровень подготовки там выше среднего. Мама жила в северном посёлке и что самое гадкое, отец ей запретил работать – это же не уровень, жена альфы! Деньги каждый месяц ей передавали, правда, случалось и такое, что забывали передавать, а может и себе присваивали, нарак их знает. Но она, договаривалась, где-то помогала по хозяйству, уезжала в становки, там помогала старикам и отшельникам, за что те ей платили. Это я узнал намного позже. Каждые четыре месяца у младших классов были недельные каникулы, и я с радостью проводил их с мамой, даже не догадываясь насколько ей нелегко приходится. Когда мне было четырнадцать, я приехал к матери, а её не было, вот от жившей по соседству бабы Нюры я и узнал, что мама уехала в становку и по какой причине. Я, как борец за справедливость, рванул к отцу. Стал требовать, чтобы он ей разрешил работать, чтобы деньги не забывал передавать. Причём когда я ворвался к нему в кабинет, он был не один, ещё трое каких-то оборотней, который с интересом слушали мои требования. Вот тогда-то меня отец и приложил, как следует. До этого он, конечно, воздействовал на меня, так что я пару раз сознание терял, но в этот раз я его конкретно из себя вывел: унизил при других, задел его эго. Тогда приложил он меня знатно, думал, сдохну. Так ему мало этого показалось. Когда я очнулся, суток через трое, меня перед «Красным» домом выпороли плетьми, да ещё и «Стронхом» смазали спину, чтобы шрамы на всю жизнь остались, чтобы всю жизнь я помнил эту тварь и своё неповиновение.
