итоге будет принадлежать моему внуку.
В зале на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов. Потом кто-то из клана Рыси — молодой, дерзкий Альфа — коротко хмыкнул.
— Дочь твоя ещё не родилась, а ты уже о внуках толкуешь. Кстати, говоришь ты об Альфе из клана Сокола. Не советую об этом забывать.
Политический намёк был ясен, как бритва. Клан Сокола силён, но их линия наследования — через дочь Олега, которую ещё предстояло выдать замуж. И за кого — вопрос, вокруг которого уже плелись свои, не менее хитрые сети.
Виктору стало откровенно тошно. Он потушил сигарету о подошву сапога, размазывая пепел по камню. Эти старые гиены делили шкуру ещё не убитого медведя. Его будущего сына. Сына, которого он даже не планировал, пока не встретил её. Пока не вдохнул её запах — не омеги, нет, что-то иное, сбивающее с толку, — и не почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри, на уровне древних, доисторических инстинктов. Моя. Моя самка. Мать моего наследника.
Они снова заговорили — о пророчестве, о границах, о союзах. Виктор уже не слушал. Звон в ушах заглушал слова. Ему нужно было убраться отсюда к чёрту. Сейчас же. Гнать обратно, в каменный мешок своего особняка, где она, наконец, была под надёжным замком. Где он мог снова почувствовать её кожу под пальцами и вытравить из неё этот дурацкий, ненужный страх.
Он признавал одно — про себя, в глубине чёрной, одержимой души. Всё, о чём они здесь кричали, — земли, титулы, власть — однажды будет принадлежать его сыну. Сыну от его омеги.
От его проблемной, дерзкой, бегущей омеги, которую сейчас, пока он здесь торчит, охраняют его же люди. Которую он, по возвращении, должен будет либо сломать окончательно, чтобы она никогда больше не вздумала бежать, либо… Или «либо» не существовало. Только «сломать». Потому что иначе она снова исчезнет. А он этого не переживёт. Его зверь уже рычал в груди при одной этой мысли, требуя вернуться, утвердить право, запечатать её в себе так, чтобы и мысль о бегстве была невозможна.
Виктор оттолкнулся от стены. Отец бросил на него короткий, вопросительный взгляд. Виктор едва заметно кивнул в сторону выхода. Дела. Неотложные. Отец, понимающе скривив губы (он-то знал, какие именно «дела» гнали сына прочь с важнейшего Совета), махнул рукой — отпустил.
Виктор вышел в прохладный вечерний воздух, и первое, что он сделал, — глубоко вдохнул, пытаясь поймать на ветру хоть отзвук её запаха. Его не было. Была только пыль дороги, хвоя и холод металла.
Он сел в машину и завел ее. Он мчал прочь от места словесных битв стариков — к настоящей войне. К войне с одной хрупкой женщиной, которая почему-то оказалась способна поставить под вопрос не только его рассудок, но и всё его будущее наследство. С каждой минутой его голове звучала одна мысль, простая и чудовищная: Моё. Всё моё. И ты тоже. Даже если мне придётся разбить тебя в прах и собрать заново — уже целиком мое.
Глава 38. Огонь под кожей
Сначала я думала, что заболеваю. Что холодный камень, голод и этот вездесущий страх сделали своё дело. Промозглая лихорадка, ничего больше.
Но это было не похоже на болезнь. Болезнь — это что-то извне. А это шло изнутри. Из самой глубины, откуда я даже не подозревала, что во мне что-то есть.
Началось с странного беспокойства. Не в голове — в крови. Будто под кожей запустили миллионы крошечных вибрирующих моторчиков. Я не могла усидеть на месте, вскакивала, делала несколько шагов по своей клетке, снова прижималась к стене. Мышцы ныли от необъяснимого напряжения.
Потом пришла боль.
Не острая, не режущая. Тупая, глухая, разрывающая. Она залегла в низу живота тяжелым, раскалённым камнем и пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Каждый удар отзывался тошнотворной волной по всему телу. Я скрючилась на полу, вжав кулаки в живот, пытаясь задавить её, унять. Бесполезно. Она была частью меня. Частью, которую я в себе отрицала.
Жар. Он подкрался внезапно. Одна секунда — меня бил озноб, зубы стучали о камень. Следующая — будто внутри включили паяльную лампу. Вся кожа вспыхнула, загорелась. Я сорвала с себя плащ, стащила грубый свитер, осталась в одном тонком, потрёпанном платье. Но и его ткань стала пыткой. Каждая ниточка жгла, царапала, впивалась в воспалённые нервные окончания.
Я дышала ртом, коротко и прерывисто. Воздух в камере стал густым, удушливым. И отвратительно сладким.
Запах.
Он исходил от меня. Я поняла это не сразу. Сначала подумала, что у меня галлюцинации от боли. Но нет. Это был плотный, обволакивающий, дурманящий аромат. Спелые абрикосы, мёд, тёплая кожа после летнего дождя… и под этим — что-то дикое. Мускусное. Звериное. Запах земли, по которой только что пробежал зверь. Запах готовности.
Меня от него тошнило. Буквально. Желудок сжался спазмом. Я отползла в дальний угол, прижалась лбом к холодному бетону, пытаясь заглушить этот смрад своим собственным потом и грязью. Но он вился за мной, пропитывал всё вокруг. Я была источником. Я была этим кошмаром.
И тогда, сквозь пелену боли и отвращения, в сознание врезались обрывки знаний. Не моих — чужих. Лекции, которые я когда-то слышала краем уха в доме моего… его дома в будущем. Голос пожилого учителя, монотонный, словно он говорил о погоде: «…латентная динамика может активироваться под воздействием экстремального стресс-фактора… организм включает древнейшие механизмы выживания… для Омеги это означает полную гормональную перестройку, сопряжённую с…»
Омега.
Слово упало в разум, как камень в чёрную воду, и пошли круги. Нет. Невозможно. У меня нет зверя. Я не из них. Я — чужак. Человек. Слабая, бесполезная…
Но тело не лгало. Оно кричало правду на языке боли, жара и этого позорного, влекущего запаха. Я вспомнила, как в последние дни тошнило по утрам. Как грудь стала чувствительной. Как тянуло внизу живота. Я списывала на стресс. На истощение.
Я была слепой идиоткой.
Это не болезнь. Это пробуждение. Пробуждение того, что во мне дремало все эти годы. Подавленное, затоптанное, но живое. Омега.
Пророчество… Мелькнула мысль, и я тут же отогнала её с силой, от которой заныли виски. Нет. Не это. Я не часть их сказок. Я — случайность. Глюк в системе. Человек, у которого вдруг полезли волчьи гормоны.
Но рациональные доводы рассыпались в прах перед мощью инстинкта. Новая волна накатила, смывая мысли. Это была уже не просто боль. Это была пустота. Чудовищная, всепоглощающая пустота в самой
