Жена Альфы - Клара Моррис

И в этом вакууме внезапно возник его образ. Виктор. Не тот, холодный и отстранённый из будущего. А этот. С горящими глазами, с руками, которые оставляли синяки и в то же время приносили… облегчение. Его одержимость, его желание, его ярость — всё это вдруг предстало не как угроза, а как единственный якорь в этом бушующем море. Его запах, смесь дорогого мыла, кожи и чего-то тёмного, древесного, всплыл в памяти с такой силой, что я застонала.

Нет. Я не могу этого хотеть. Это предательство. Предательство самой себя, всего, во что я верила. Это тело предаёт меня, заставляя жаждать того, кто стал причиной всех моих бед.

Я вцепилась ногтями в собственные предплечья, пытаясь болью от порезов заглушить ту, внутреннюю. Капля крови выступила и смешалась с потом. Запах крови перебил на секунду тот, сладкий кошмар. Но ненадолго.

Слёзы текли по моему лицу беззвучным потоком. От бессилия. От стыда. От ужасающего понимания. Если он войдёт сейчас… Если он почувствует этот запах… Всё будет кончено. Не только моя свобода. Моя воля. Всё «я», что оставалось, растворится в этом животном imperative. Я стану тем, чем он всегда хотел меня видеть: своей. Безоговорочно, полностью, на уровне инстинктов.

Я съёжилась ещё больше, пытаясь стать невидимой, пытаясь втянуть этот запах обратно в себя. Я молилась — кому, не знаю — чтобы это прекратилось. Чтобы я умерла здесь, на этом холодном полу, прежде чем он вернётся. Чтобы моё пробудившееся естество сгорело вместе со мной, не успев скомпрометировать последние крупицы моего достоинства.

Но тело не слушало молитв. Оно горело. Требовало. И в самой глубине этого ада, сквозь стыд и отвращение, пробивался тонкий, нитевидный луч чего-то иного. Нежелания. Не воли даже. Просто… дикой, отчаянной решимости не сдаваться. Даже этому. Даже самой себе.

Я закусила губу до крови, сконцентрировавшись на этой новой, чистой боли. Я не Омега. Я — Лианна. И пока я могу чувствовать эту разницу, пусть даже сквозь кошмар, я ещё не проиграла.

* * *

Шаги в коридоре были тяжёлыми, грубыми — уже не её. Дверь распахнулась, и в проёме, за спиной Анны, вырисовывались четыре массивных силуэта. Их присутствие вдавило воздух, наполненный моим позорным запахом, в лёгкие как тяжёлый газ. Но в этом моменте было что-то ещё — неотвратимость. Конвейер смерти, запущенный одним кивком.

Анна вошла, её каблуки отчётливо стучали по бетону, каждый удар — гвоздь в крышку моего гроба.

— Смотри-ка, — её голос звенел фальшивой веселостью. — Наше сокровище окончательно испортилось. Пахнет как дешёвый бордель в порту. Совсем не тянет на избранницу альфы, правда?

Я вжалась в стену, но это был не инстинкт добычи. Это была попытка ощутить хоть что-то твёрдое, пока внутренний мир превращался в кашу из боли, жара и смертельного страха. Нужно было время. Минута. Секунда. Любое слово, чтобы отсрочить неизбежное.

— Я… не лезла к нему, — выдохнула я. Звук собственного голоса, хриплый и беспомощный, вызвал приступ тошноты. — Он сам…

— Заткнись, — Анна отрезала пространство между нами ледяным лезвием своего тона. — Ты дышала в его сторону. Этого достаточно. Он мой Альфа. Моя ответственность. Моё будущее. А ты — грязь на ботинке, которую нужно стереть. — Её взгляд скользнул к дверям. — Эти четверо сейчас хорошенько с тобой развлекутся. А потом выбросят туда, где гниёт всякая падаль. Ты будешь одним целым с грязью. Как и должно быть.

Угроза была чёткой, как инструкция. Но в её словах зазвучала нота, глубже простой жестокости. «Мой Альфа». Это была не ревность женщины. Это была ревность тени, которой грозят светом. Она видела в нём свой статус, свою силу, своё отражение. И я была пятном на этом зеркале.

Отчаяние рвануло за язык. Нужно было зацепить её. Заставить думать, говорить.

— Но он… — я сглотнула ком, — Разве не предназначен для Омеги? Из пророчества? Разве не она… его судьба?

Вопрос висел в воздухе, жалкая удочка, заброшенная в ледяную воду. И — о чудо — клюнуло.

Анна замерла. Уголки её губ медленно поползли вверх, складываясь в гримасу, в которой не было ни капли веселья. Только холодное, бесконечное торжество.

— А, — выдохнула она с мнимой нежностью. — Так ты об этом сказочке наслушалась? Об особенной Омеге? — Она наклонилась, и её шёпот обжёг мне ухо, как яд. — Раз уж ты скоро сдохнешь… утешу. Её не будет. Никогда.

Взгляд мой, наверное, стал стеклянным от непонимания. Она насладилась этим, как гурман — редким вином.

— Мария. Слабая, слюнявая дура, которую в юности ему навязали. Она носила её. Ту самую, из пророчеств, — голос Анны стал медовым, ласковым, и от этого по коже побежали ледяные мурашки. — Я проследила, чтобы она приняла… не то лекарство. От «мигрени». Она скоро отправится в могилу. Вместе со своим неродившимся отродьем. Очень. Скоро.

Как?..

Не она. Не я. Вопрос ударил не в мозг, а ниже, в солнечное сплетение, выбив воздух. Он не вырвался наружу. Он остался внутри и начал взрыв.

МАРИЯ. МОЯ МАТЬ.

И мир — не вокруг, а внутри, тот самый, в котором я жила, дышала, страдала — раскололся по швам.

Я не убивала её.

Слова, простые, как закон физики, перечеркнули всё. Весь груз, который я тащила с детства. Все взгляды слуг, полные жалости и укора. Все ночи, когда я винила себя за то, что осталась жива, отняв у неё жизнь. Всю свою «проклятость», свою «обречённость».

Меня убили. Ещё до рождения.

Мою мать отравили, чтобы стереть меня из будущего.

Это было не чувство. Это было геологическое событие. Гора вины, под которой я была погребена заживо, рухнула и рассыпалась в пыль. А из-под обломков поднялось нечто новое. Не облегчение. Не радость. Абсолютная, первозданная пустота. Холодная, чистая, звонкая, как космический вакуум. В ней не было страха. Не было боли от пробуждения. Не было даже ненависти — пока.

Было только знание. И оно было острым, как алмаз.

Я не была несчастной случайностью. Не была слабой, виноватой девочкой. Не была «никем». Я была целью. Меня хотели стереть с лица земли до того, как я сделаю первый вдох. Всю мою жизнь, все унижения, всю боль — всё это было последствиями. Побочным эффектом того, что я, против всех планов, выжила.

Альфы вошли в камеру, заполнив её своей массой, своим тяжёлым, возбуждённым дыханием. Один, с обветренным лицом, дико вдохнул.

— Чёрт возьми… От неё пахнет… как с ума сойти можно.

Анна, не сводя с меня ледяного,