Я поеду с тобой… — повторила я едва слышно, а затем, будто между делом, добавила: — Но с условием… С тебя — вафли! С шоколадным сиропом… И, может быть, твоя душа в придачу. Иначе наложу на тебя самое мерзкое проклятье!
Винсент смеялся низко и тепло, заплетая улыбку в мои волосы, а потом легко поцеловал в макушку, словно ставя печать на уговоре:
— Опоздала, цветочек. Я уже давно и безнадёжно проклят тобой.
Я театрально вздохнула, изображая трагедию мирового масштаба.
— Ну ладно, пусть будет только первый пункт. Кажется, это тоже будет неплохое утро для вселенского зла, отказывающегося спасать этот дурацкий мирок.
— Меня устроит и конец света, если ты будешь рядом… — он усмехнулся, наклоняясь ближе, чтобы украсть ещё и поцелуй, но замер у самых губ, смотря меня до неприличия счастливым взглядом, а потом заговорщицким шёпотом добавил: — … но только после вафель, да?
— Да. Вафли — прежде всего, — с важным видом кивнула я, обвивая его шею руками и шепча уже куда мягче: — Даже Апокалипсис подождёт.
И весь мир — тоже. Пока мы так сладко забывались в руках друг друга, будто боли отведать нам и не довелось. А после я и сама сделала ему вафли — просто потому, что впервые в жизни захотела сделать для кого-то исключение.
Ведь даже самым вредным и холодным ведьмам невыносимо нравится, когда их так безрассудно и горячо любят. На столе, в кровати, в душе — везде, где мы могли позабыть о приличиях и времени.
Хотя последнего у нас, по сути, и не было.
Ведь клином сошёлся свет на тех берегах, которых мы не знали. И Винсент был тем, кто взял на себя все заботы о нашем скором исчезновении в никуда.
И как никогда кстати оказалось то, что криминальный авторитет мог одним щелчком пальцев, парой посыльных и горой золота организовать для нас отплытие уже этой ночью.
Пока весь город буквально гудел, как улей, а рои стражей без конца шныряли по улицам в поисках нас, а также в поисках тех, кому удалось выскользнуть из их когтей.
Я была уверена, что и Ксандер с Лео не сидели на месте. Сколько их людей, возможно, переворачивали квартиры в поисках нас — я не знала.
Но на этот раз Винсент обещал мне одно:
— Здесь мы в безопасности.
И я ему верила. Поэтому и не вмешивалась, когда он собрал в квартире целый совет своих замов и уже который час штудировал их, раскидывая приказы, словно карты, на время грядущего отсутствия.
Мне же нужно было отправить посыльного за вещами в моё последнее пристанище, которое я должна была звать «домом».
Но разве вещи стоили того, чтобы о них думать, уезжая навсегда? Вещи — это лишь тени прожитого. Люди — вот что было важно. Только люди.
Так моей силой — и самой идиотской слабостью — оказалось умение прощать. Даже того, кто предал.
Ведь разве это не ужасающе странно? То, как люди, видя мимолётные вспышки гнева, импульсивные, неверно принятые решения, внезапно определяют, каков человек на самом деле?
Питер был рядом со мной годами. Он вытаскивал меня из ям, терпел, спасал и поддерживал, когда никто больше не хотел даже смотреть в мою сторону. И всё же один его проклятый поступок оказался приговором для нашей дружбы.
А я с радостью бы хотела с торжествующим вздохом сказать: «Я знала, что так будет». Это было бы легче — поставить точку, стереть вину, спрятаться за гордость. Но я не смогла. Не имела права судить его по тому единственному мгновению, когда он оступился и упал. Ведь я сама не раз была на его месте.
Из-за этого я не удержалась — села писать открытку, в которую собиралась вложить пару ироничных слов, как Винсент.
Но краткость явно не была моим талантом. И потому я с раздражением смотрела на гору смятых листов, которые ветер безжалостно гонял по спальне. Я не хотела так переживать об этом, но и не исписать очередной клочок бумаги от края до края — тоже.
А парень-посыльный, наблюдавший за моими метаниями битый час, лишь шумно вздохнул и решился помочь. Он вырвал у меня из пальцев очередной листок, который я уже собиралась смять, и, не давая времени передумать, умчался прочь — вместе с глупыми лилиями, плюшевым лисом и запиской.
Я же, после часов бессмысленных сборов, оставшись наедине с собой и мыслями, невольно задавалась вопросом: а может, зря я это сделала?..
Медленно ползущее за окном солнце, окрашивающее стены в прощальные тона заката, не могло мне ответить. Ответ пришёл иначе — оглушающим ударом изнутри, точно мне врезали кувалдой по голове.
Моё тело, словно дёрнувшееся за невидимые струны, рывком поднялось с кровати, где я тщетно пыталась занять руки созданием нового артефакта. И, не соображая зачем, за считаные минуты собралась: натянула вчерашний костюм, накинула на плечи чёрный плащ Винсента.
И только потом осознала, что это был даже не мой выбор.
Каждый шаг, каждое движение давались так, словно меня тянули за короткий поводок. И в какой-то миг я с ужасом поняла: моё тело больше не принадлежало мне. Любое сокращение мускулов и даже дыхание были чужой волей, а я превратилась в жалкую марионетку, подвешенную на нитях.
И всё же на миг мне удалось собрать остатки воли. Я зарычала и вцепилась когтями в косяк двери, к которому меня толкала невидимая рука. Мне хотелось закричать, позвать Винсента, но рот словно сшили нитями, и любой звук внутри умирал ещё на вдохе. Лишь ногти оставили на гладком дереве глубокие борозды, ознаменовавшие моё сопротивление.
Тщетное, конечно же.
Очередной ментальный удар оглушил меня, и я вырвалась из квартиры, как последняя дурочка, которой не сиделось в четырёх стенах.
Или, вернее, как та самая книжная героиня, что всегда прекрасно знает, как не следует поступать… и всё равно делает именно так!
Вот только я не была такой идиоткой, чтобы добровольно сунуться на улицы, где каждая шавка сейчас шла по моему следу. Но страх и ясное понимание происходящего гулко билось в висках: Ариннити сделала меня таковой. Она тянула меня к себе, без права на отказ.
Это стало очевидно, когда я, завернув на соседнюю улицу, увидела полуразрушенный древний храм с выцветшей вывеской на воротах: «На ремонте».
И я знала: не-я взломала его замок. Не-я распахнула тяжёлую дверь пинком. Не-я нутром чувствовала: после вчерашнего огненного шоу меня здесь уже наверняка
