моих пальцев, описывает дугу в лесном воздухе, а затем попадает точно в грудь. Распахнутые глаза парня в тот миг, когда он понял, что умирает.
Я прижала ладонь к прохладному стеклу, пытаясь успокоиться, удержаться от странной пустоты внутри. Где же вина? Где ужас? Где та часть меня, что должна была страдать от того, что я отняла жизнь? Вместо этого осталась лишь пустота.
— Во что я превращаюсь? — прошептала я своему отражению, почти ожидая, что оно ответит чужим голосом.
В отражении стояла женщина, которую я и узнавала, и нет. Ее глаза были выжжены лихорадкой и решимостью, кожа все еще хранила мягкий румянец исцеляющей магии Мирии, челюсть была упрямо сжата.
Двадцать шесть лет личности осыпались за считаные недели, обнажая более твердое ядро, как прилив, смывающий песок и открывая породу, что всегда лежала под ним.
Я стояла в чужой одежде, восстановленная божественной магией, и пыталась понять, какая версия меня настоящая — деревенская девушка, смеявшаяся с друзьями у костра, или убийца, что теперь носит ее кожу.
Рубашка Зула спадала до середины бедер, напоминая о моем нынешнем полураздетом виде. На столе кто-то оставил мягкую, куда более практичную, чем все в этом гардеробе, одежду. Я схватила брюки и натянула их. Слишком длинные, слишком свободные. Я закатала штанины и туго затянула ремень на талии.
Босиком я прошла по коридорам дворца. Следуя запаху соли и моря, вышла за главные ворота. Солнце низко висело над горизонтом — огромный красный диск, отбрасывающий длинные тени на черный песок. Вдалеке я увидела знакомую походку Маркс, ее силуэт был отчетливо различим на фоне кровоточащего неба.
— Интересный выбор наряда, — сказала Маркс, когда я подошла. — Ты по дороге ограбила пугало?
Я фыркнула.
Она наконец посмотрела на меня внимательнее, окинув взглядом заимствованную одежду и приподняв бровь.
— Значит, ты все-таки решила вернуться в мир живых.
— Разочарована? — бросила я.
— Опустошена. У меня были планы на твою комнату, — тон ее был сухим, как пыль, но в глазах мелькнуло облегчение.
Мы пошли вдоль кромки воды, волны омывали ступни, смывая наши следы на обсидиановом песке.
— Испытание, — сказала я наконец. — После маяка. Расскажи, что произошло.
Маркс пнула обломок коряги, отправляя его кувыркаться в прибой.
— Да нечего особо рассказывать. Мы с Кайреном прошли и стали ждать. И ждать, — в ее голосе появилась острота. — Домен разваливался, небо трещало, как скорлупа яйца, земля пыталась проглотить саму себя. Настоящий это-нахер-конец-света.
— Сколько вы ждали? — спросила я, помня о долге перед ними.
— Достаточно, чтобы решить, что вы оба мертвы, — она старалась говорить бесстрастно. — А потом появился твой брат, таща тебя, как мешок зерна. Ты выглядела… — она замолчала, подбирая слова. — Плохо. Очень плохо.
— Но мы выбрались, — я попыталась нащупать оборванные воспоминания, но нашла лишь темноту.
— Едва. Последними. Портал уже рушился, когда… — она резко замолчала и бросила на меня косой взгляд. — Когда появился Зул.
Мой желудок сжался.
— И?
— Он посмотрел на тебя, разорвал в реальности новую дыру обратно в Дракнавор и призвал тех душеподобных тварей, чтобы они перенесли вас, — она замолчала, наблюдая за моим лицом. — Забавно вот что. Как только мы вернулись сюда, он их отпустил. Взял тебя сам. Ни слова никому не сказал, просто ушел к дворцу с тобой на руках. Очень драматично.
Я нахмурилась, не зная, как к этому относиться.
— Я его подопечная. Если я умру, это плохо на нем скажется.
— Ну конечно, — тон Маркс ясно давал понять, что она не поверила ни слову. — Поэтому ты в его одежде?
— Я так проснулась. Конец истории.
— Ну да. А то, что ты пахнешь им? — ее взгляд был беспощадным.
Я и не замечала, пока она не сказала, но это было правдой. Глубокий древесный аромат с легкой ноткой цитруса въелся в ткань, в мою кожу.
— Это его рубашка.
— Слушай, я обеими руками за опасные связи. Боги знают, у меня их было достаточно. Но это? Это самоубийство, только с лишними телодвижениями.
— Между нами ничего нет, — я прямо встретила ее взгляд, заставляя поверить мне.
— Пока что.
— Никогда не будет, — слова вырвались жестко. — Он высокомерный, контролирующий, и рядом с ним мне хочется кого-нибудь прибить.
— По-моему, это и есть прелюдия.
— Маркс.
— Я серьезно. — Темные глаза удерживали мои, без тени юмора. — Он твой ментор, ты смертная, и, кстати, божественный мир буквально убьет вас обоих за нарушение божественного закона.
— Ты драматизируешь.
— Правда? — она снова пошла вперед. — У тебя и так достаточно секретов, чтобы не добавлять в список еще и «трахаюсь с божеством».
Напоминание о моих других тайнах заставило меня поморщиться.
— Кстати об этом…
— Твоя кровь. Сигилы, — она смотрела на горизонт.
Это был не вопрос. Я остановилась, подбирая слова, чтобы и не соврать, и не выдать правду.
— Маркс…
— Не нужно, — она подняла руку. — Эта тварь чуть нас не убила, потому что ты не могла — не хотела — использовать свою кровь для оберегов.
— Я знаю, — признание вырвалось, словно в горле набилось стекло.
— Выглядело так, будто ты скорее умрешь, чем позволишь крови пролиться. Если так, то это твое право, наверное, — сказала она осторожно и сдержанно.
— Это не повторится, — пообещала я, и это было правдой.
— Как ты можешь это гарантировать?
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Потому что позабочусь об этом.
Прищурившись, она долго меня изучала.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который я могу дать, — я не отвела взгляда.
Волны заполняли тишину между нами, их ритм почти гипнотизировал. Наконец Маркс вздохнула, и этот звук утонул в шуме прибоя.
— Ладно. Но если мы умрем из-за того, что ты скрываешь, я прокляну твой призрак. Серьезно. С особой яростью. Навечно.
— Справедливо.
— Не то чтобы я сама не хранила секреты, — сказала она, продолжив шагать вдоль берега.
Я изучала ее профиль — резкие линии лица, сжатую челюсть, постоянное напряжение в плечах.
— Да?
Она пнула ракушку, отправляя ее скользить по песку.
— Мои родители были… набожными. Одержимо набожными, — она засмеялась, но в смехе не было веселья, только хрупкий надлом от старых ран. — Вся наша деревня такой была. Одно из тех мест, где жрецы живут круглый год.
— Звучит удушающе.
— Это еще мягко сказано, — она пожала плечами. — Мать будила нас на рассвете для молитв. Первый свет Олинтару, разумеется. Потом подношения Давине перед завтраком. Полуденные обеты Пиралии. Вечерние песни Сирене, — ее пальцы сжались на куске дерева, и я услышала, как он треснул. — Каждая минута каждого дня была занята поклонением.
— Когда ты поняла, что у тебя есть силы? — спросила я, искренне желая понять
