ее лицо исказилось паникой. — Это же гроши! Нищенская сумма! На что мы будем жить потом? Продажей этой… этой сушеной крапивы? Мы умрем с голоду в нищете! Нас вышвырнут на улицу! Мы закончим свои дни… — она задохнулась, подбирая самый ужасный, самый унизительный конец, — под забором старого борделя!
Последнюю фразу она выкрикнула с таким трагическим надрывом, что у меня, несмотря на весь ужас ситуации, едва не вырвался смешок. Истерика была столь гротескной, что невозможно было воспринимать ее всерьез.
— Причем тут бордель? — все же усмехнулась я.
Бель уставилась на меня круглыми глазами. А до меня только сейчас дошло: откуда она вообще знает, что это такое?!
— Потому что работать тебя туда не возьмут… извини, но ты уже не молода, — напомнила дочь, кровь и плоть моя, о моем же возрасте. — А я не смогу, я… Я слишком невинна для такого!
Смех рвался наружу. Но я заставила себя принять серьезный вид, и добавила стали в голос.
— Во-первых, — заверила я самым серьезным тоном, — мы не умрем. Во-вторых… — я обвела рукой наше «царство», пыль, пауков и запечатанные в банках травы. — У нас есть этот дом. И есть лавка. И я не намерена позволить ни себе, ни тебе закончить так, как ты только что описала. Завтра мы уже закончим уборку. И здесь станет уютно, вот увидишь. А потом мы будем думать, что делать дальше.
Бель ничего не ответила. Она просто смотрела на монеты на столе, и по ее щекам снова потекли слезы. Но на этот раз это была не истерика, а тихие, горькие слезы осознания суровой правды. Сказка окончательно закончилась.
Глава 3
Мы убирались почти всю ночь и заснули под утро. Первая ночь в новом доме прошла в борьбе с холодом и незнакомыми звуками. С улицы доносились, то громкий смех, то веселые пьяные песни. То лысые ветви деревьев стучали в окна, заставляя вздрагивать.
Мы с Бель устроились в одной спальне на втором этаже, в которой более-менее успели прибраться. Мы легли спиной к спине на широкую кровать с жестким матрасом. Мы легли спиной к спине, каждая на своем краешке кровати, но к полуночи холод заставил нас наплевать на обиды и инстинктивно прижаться друг к другу, как замерзших в подворотне котят. Дочь ворочалась и вздыхала, а я лежала с открытыми глазами, слушая, как старый дом поскрипывает, словно молчаливо ворча.
Я проснулась от того, что сквозь щель между тяжелыми, пыльными портьерами пробилась узкая полоска холодного солнечного света. Она легла на пол, освещая клубящуюся в воздухе пыль. Бель спала крепко, уткнувшись лицом в подушку, ее рыжие волосы разметались в стороны. Выглядела она очень юной и беззащитной.
В желудке предательски заурчало. Еды у нас не было. В спешке сборов и унизительного изгнания о таких мелочах, как провизия в дорогу, никто не подумал. Перемещения порталом не подразумевали долгой дороги. А дальше… Сайруса не волновало, что будет с нами дальше. А я просто не успела подумать об этом.
Осторожно, чтобы не разбудить дочь, я выбралась из кровати. Дрожа от утреннего холода, я торопливо оделась и набросила пальто. Нацарапала на клочке старой газеты записку для Бель: «Вышла за едой. Вернусь скоро. Мама».
Улицы Вольхендема ранним утром были уже не такие безлюдные, но все еще тихие, ночные песни уже никто не горлопанил. Снег хрустел под ногами, и воздух был таким чистым и морозным, что щипал ноздри. Я шла, кутаясь в пальто и любопытством рассматривала чужой город, где нам с Бель предстояло жить. Станем ли мы здесь своими? Придется. Перспективы в ближайшем будущем вернуться в столицу, я не видела.
Для начала мне нужно было найти что-то готовое к завтраку. Хотя бы какую-то выпечку. Присмотреться к местным лавкам с продуктами.
Вскоре я наткнулась на пекарню. Из трубы над невысоким каменным зданием вился дымок, а в воздухе витал тот самый, божественный запах свежего хлеба. Но дверь была закрыта, а перед ней выстроилась внушительная очередь. Человек двадцать. Среди горожан в практичной, добротной одежде было много молодых людей в добротных, явно дорогих пальто и мундирах темно-синего цвета с серебряными шевронами. Студенты Академии?
Я пристроилась в хвост очереди, с надеждой глядя вперед, откуда доносился звон монет и дружелюбный гомон.
— Не стоит и стараться, милочка, — раздался рядом хриплый, но доброжелательный голос.
Я обернулась. Рядом стояла пожилая женщина, закутанная в шерстяной платок, с корзинкой в руках. Ее лицо, испещренное морщинами, казалось добродушным.
— Они все раскупят, эти академические сороки, — пояснила она, кивая в сторону студентов. — Выходной у них сегодня. А они еще с вечера гуляют, да до утра… Весь город ими наводнен. Сметают все, что плохо лежит после кутежей этих. Булочки, пироги… Ироды вечно голодные. Драконы, что с них взять.
Я с грустью посмотрела на очередь. Ждать в холоде, чтобы в итоге остаться ни с чем, не входило в мои планы.
— Спасибо за предупреждение, — поблагодарила я женщину. — А где тут можно купить… обычных продуктов? Муки, яиц?
Хорошо бы рынок найти, где продают свежее мясо и рыбу.
Женщина внимательно, с нескрываемым любопытством оглядела мое, сшитое по столичной моде, пальто.
— Бакалея старины Тома вон за углом. Он, может, и ворчун, но товар свежий. А рынок по понедельникам работает.
Поблагодарив ее еще раз, я свернула на указанную улочку. Лавка бакалейщика Тома и правда оказалась совсем рядом. Внутри пахло соленой сельдью, сушеными грибами и копченым салом. Сам хозяин, сухопарый старик в кожаном фартуке, бубнил что-то, пересчитывая банки с вареньем, и бросил на меня короткий, оценивающий взгляд.
Я купила муку, овсяной крупы, десяток яиц и глиняный кувшин молока, несколько бледных яблок, которые очень любит Бель. Отдавая монеты, я чувствовала, как сжимается сердце. Деньги таяли на глазах.
Когда я вернулась, Бель уже сидела за кухонным столом, закутавшись в одеяло. Она молчаливо наблюдала, как я раскладываю покупки.
— Это все? — уныло спросила она. — Даже хлеба нет.
— Очередь была слишком длинная, — коротко ответила я, чувствуя укол вины. — Придется нам самим.
Я растопила печь. Старая, добротная конструкция, к счастью, работала исправно. Пока она разогревалась, я поставила на плиту чайник. Руки сами потянулись к принесенным из подвала банкам. Я открыла одну с ромашкой, другую с мятой. Горсть сухих цветков и листьев, знакомый, успокаивающий аромат… Он вернул меня на мгновение в ту, другую жизнь. В бабушкин дом на даче, где я, еще девчонкой, собирала эти же травы на опушке леса.
Я заварила
