новым началом.
Я заработала достаточно денег во время своих испытаний. Нам не только хватит на то, чтобы найти хороший домик где-нибудь у моря, но я еще и смогу нанять частного учителя для братьев.
Я смогу узнать не только о том, куда лучше всего вонзить нож, чтобы человек умер быстро. Я смогу изучить историю, магию и литературу.
Я смогу купить несколько полок и создать небольшую библиотеку.
Может быть… может быть, Роррик не станет императором. Может быть, отмеченные сигилами и Совет вампиров оспорят его право на власть.
Я буквально дрожу от возбуждения. Но пока не могу праздновать победу. Я все еще жду, когда Роррик устроит отвлекающий маневр. Если он не справится, мне будет хуже, чем мертвой.
Часы тянутся медленно. Надежда и волнение постепенно сменяются ужасом и отчаянием. В самые страшные моменты я представляю своих братьев, одиноких и отданных на милость Брана.
Гвардейцы найдут меня здесь. Как только служанка попытается разбудить императора и начнет кричать. Кто-то применит свою силу, и меня вытащат из этого укрытия и арестуют.
Страх, скручивающий мои внутренности, кажется слишком знакомым.
Три года назад я охраняла человека, известного тем, что он отказывался платить свои карточные долги. Лойд Гэтлин был лжецом, вором и мошенником, и я согласилась на эту работу по трем причинам: была зима, Эврену становилось хуже от холода, и мы не могли позволить себе наполнить эфирные камни для обогрева.
Поначалу это была обычная работа. В течение дня я ходила за Лойдом по пятам, стараясь не выделяться из толпы. Но каждый раз, когда кто-то требовал от него погасить долг, я наблюдала, как он впадает во все большее отчаяние.
Лойд проводил все свое время за азартными играми. Он начал пить прямо во время игры — что всегда приводило к ошибкам. Потерял тех немногих друзей, которые у него были, когда стало очевидно, что он не в состоянии остановиться.
В конце концов, я пошла с ним в «Руны и руины». Когда-то подпольный рынок носил другое название, но, как и Торн, новое название лучше отражало предлагаемые товары.
И я наблюдала, как он перешептывался с торговцами, жадно глядя на стихийные снаряды, эфирные гранаты и пустотные бомбы.
В тот же день я уволилась.
Три недели спустя враги Лойда загнали его в угол на другом рынке, где я делала покупки. Я наблюдала с расстояния нескольких сотен метров, как он бросил эфирную гранату. В результате взрыва погиб он сам и еще восемь человек.
Сейчас ситуация странным образом напоминает чувство обреченности, которое охватило меня, когда я увидела, как Лойд жадно смотрит на эфирные гранаты. У меня мурашки бегают по спине от осознания, что я сделала то, что никогда не смогу исправить.
Я дрожу, натянув капюшон плаща на голову. Когда я засовываю руки в широкие карманы, мои пальцы касаются чего-то прохладного, и я вытаскиваю это, щурясь в тусклом свете.
На мою ладонь ложится браслет — изящная цепочка из переплетенных золотых звеньев. Я подношу его ближе, рассматривая рельефный эмблему и маленький замысловатый знак, выгравированный на золоте. Дизайн изящный и вызывает смутные воспоминания. Я видела этот знак раньше, но не могу вспомнить, где именно.
Это вызывает подсознательный зуд — густая, липкая тревога оседает внутри, — и я запихиваю браслет в карман платья, чтобы рассмотреть позже.
Тишину прорезают крики. Мгновение мне кажется, что они мне мерещатся.
Снова крики.
А затем начинают звонить колокола.
Даже отсюда я слышу стук ботинок по дереву, когда гвардейцы выбегают из комнаты императора, окликая друг друга.
За несколько секунд я пересекаю комнату. Мне приходится собрать все силы, чтобы приоткрыть дверь и убедиться, что гвардейцы ушли.
Но я делаю это.
Коридор пуст. Я не медлю. Я бегу, дверь в конце коридора уже маячит перед глазами. Распахнув ее, я хватаюсь за перила и спускаюсь по лестнице на один этаж, затем на другой.
Я следую указаниям Роррика и бегу через заднюю часть дворца. Дважды я вынуждена падать на землю, чтобы меня не обнаружили, пока наконец не вырываюсь из здания через одну из дверей для слуг, и прохладный воздух касается моего лица.
Вдали виднеются ворота, высокие и манящие.
Пригнув голову, я бегу по указанному пути. Я бегу быстрее, чем когда-либо, мои ноги едва касаются земли. Кто-то окликает меня, но я уже на полпути через сад, поворачиваю за угол к воротам. Дыхание с хрипом вырывается из легких, прохлада обжигает горло, когда я отчаянно хватаю ртом воздух.
Тень движется. Я падаю на землю и откатываюсь в темноту за кустарниками. Вдали один из гвардейцев неторопливо направляется к воротам, возвращаясь на свой пост. Я дрожу в подлеске, как кролик.
Слева раздаются голоса. Гвардеец поворачивается, и я опускаю голову.
Звук удаляющихся шагов по гравию.
Я не умру здесь. Пожалуйста, не дайте мне умереть здесь.
Вскочив на ноги, я срываюсь с места, как стрела, пущенная из арбалета, опустив голову и пригнувшись. Позади меня кто-то вскрикивает. В любой момент одна из этих стрел может вонзиться в мою незащищенную спину.
Рванув вправо, я зигзагом бегу к воротам. Кто-то снова кричит, и статуя взрывается в нескольких футах от меня. Я прыгаю, спотыкаюсь и падаю на колени, чудом избежав следующего разряда энергии, направленного мне в спину.
Я давлюсь рыданиями. Но я уже выбежала за ворота и рискую оглянуться назад. По крайней мере десять гвардейцев бегут в мою сторону, их сигилы светятся.
Я готовлюсь к неминуемой агонии.
Сильные руки подхватывают меня, я бьюсь, брыкаюсь и ударяюсь головой о твердую грудь.
— Остановись, — приказывает голос, и я замираю.
— Леон?
Он не отвечает. Мир кружится, и я внезапно оказываюсь верхом на лошади. Леон ударяет пятками, и она срывается в галоп.
Леон скачет так, словно родился на лошади, и несется по боковым улочкам и переулкам, не выпуская Лудус из вида, даже когда мы огибаем его сзади.
— Охрана?
— Ушла. Тот, с кем ты связалась, отвлек внимание.
— Кому принадлежит эта лошадь?
— Другу, который задолжал мне услугу. Тихо. Дай мне сосредоточиться.
Я не знала, что у Леона есть друзья за пределами Торна. Честно говоря, после того, как он просидел взаперти в своем доме последние шесть лет, я удивлена, что у него вообще остались друзья.
Убедившись, что мы оторвались от преследователей, он оставляет лошадь в общественной конюшне рядом с Лудусом, но прежде гладит ее по шее и шепчет на ухо что-то ласковое.
Как только мы оказываемся внутри Лудуса, он резко кивает головой, показывая
